Девочка Шерхана

На коже оранжевые потеки сока и мякоти, внизу – оранжевая кучка бедного раздавленного фрукта. Шерхан притянул мою руку к себе и засунул в рот указательный палец, вымазанный в соке. Я застонала, чувствуя жёсткую шелковистость его рта.

— Полы мыть не умеешь, - сказал Шерхан. — Целоваться тоже…

– Вышивать умею, - пискнула я. — Крестиком, гладью, сутажем, а ещё…

– Т-с-с-с, — попросил Шерхан. – Меньше шума, женщина.

И положил свою большую смуглую ладонь мне на голую коленку. Провел вверх по бедру, до самого края юбки.

О, это не сравнить с прикосновением дяди! Сейчас умереть хочется. Умереть оттого, что так хорошо и так страшно…"

"Ноги у меня сведены, словно судорогой, сильно, кажется, даже захочу —  не разожму. Но Шерхан скользнул между бёдрами, чуть надавил и ноги сами разошлись в стороны. Я хотела зажмуриться со страху, но не могу, смотрю, словно загипнотизированная, как смуглая рука в татуировках пробирается все выше. А когда касается там, судорожно вдыхаю воздух так, что лёгкие вот-вот лопнут.

— Где твои трусы, - вкрадчиво шепчет он. — Белоснежка?

— На батарее сохнут…

Мне показалось, или он зарычал? На руки меня подхватил, словно я не вешу ничего и наверх понёс. У меня голова кружится то ли из-за того, что так быстро идёт, то ли из-за того, что скоро случится. Не страшно, что уронит, просто понимаю - такого произойти не может.

Дверь в кабинет открывает пинком. Бросает меня на диван - захватывает дыхание, но приземляюсь мягко. И понимаю, нужно сказать. Нужно.

— Я…— пытаюсь подобрать слова.

— У меня никогда не…

Слова не находятся. Да и вообще мысли теряются - моя юбка уже на талии, блузка форменная непонятно где, а руки и рот Шерхана, кажется, везде, и нет больше мягкости в его поцелуях.

—  Почему? — оторвался он от меня.

— Мы древнего княжеского рода, бабушка…

—  Выкинь ерунду из головы, Белоснежка, - сказал он, стягивая зубами лямку моего бюстгальтера. – Тогда больно не будет, Белоснежка.

Больно было. Настолько, что слезы брызнули из глаз. Мне бы вырваться и бежать прочь.

Попытаться хотя бы. Но я выбираюсь из омута этой боли мыслью о том, что он так рядом. Настолько, что буквально — во мне. И что можно обнять его за голову темноволосую, прижать к себе ещё сильнее, дыхание ловить, и ногами обнимать тоже, чтобы ещё глубже… Пусть больно. Ещё больнее, потому что моя боль приносит ему освобождение. Я чувствую, как то, что мучило его, отступает, растворяется вдали, и в голове его упрямой — только я. И пьянею от этого.