Девушка из песни

Я лишь хочу быть уверен, что она у тебя есть.

– Чтобы очистить свою совесть? – спросил я дрожащим голосом, опасаясь не справиться со слезами. Меня убивало, как его боль вызывала мою собственную, расплавляла твердую броню гнева и оставляла открытые раны. – Это единственная причина?

Он поднялся на ноги.

– Нет. Не единственная.

– Потому что она хороша, пап. Только осел откажется. Ты на это рассчитывал? Что у меня не будет выбора? Что ж, так и есть. – Я чувствовал, как разваливаюсь, семь лет боли прорывались наружу. – Я могу согласиться на твое донорство и все равно не простить тебя.

Не говоря ни слова, он обнял меня, и на меня внезапно обрушились тысячи детских воспоминаний об отцовских объятиях. Они переполняли меня, и я цеплялся за них, цеплялся за отца. Настоящего, реального, из плоти и крови.

– Прости, – прошептал он, гладя мои волосы, хватая меня за футболку.

– Мне так жаль."

"Он повторял это снова и снова, и с каждым разом слова все глубже заседали в сердце. Пока я наконец не впустил их.

33

ВайолетЯ шла по чересчур ярким коридорам, освещенным, как в полдень, несмотря на то что было уже около полуночи. В больницах день и ночь никак не различались, что было вполне уместно, подумала я. И для людей, чьи любимые лежали в этих стенах, тоже не было никакой разницы, день сейчас или ночь. Часы сливались, прерываясь новостями – хорошими или плохими, – которые меняли ход следующих нескольких часов. Или всей жизни.

– Ты нам что-нибудь сыграешь, Вайолет? – поинтересовался один из медбратьев, когда я проходила мимо, крепко сжимая гитарный футляр Миллера.

– Ты заслуживаешь лучшего, Эрик, – пошутила я.

Он рассмеялся, а я продолжила свой путь до конца коридора, в палату Миллера. Маргарита, дежурная медсестра, встретила меня теплой улыбкой.

– Уже поздно, – сказала она. – Завтра важный день.

– Я надолго его не задержу. Но у нас запланирован урок игры на гитаре. Не могу пропустить.

– Не сомневаюсь, – усмехнулась она. – Повеселитесь. Но не слишком.

Я улыбнулась, хотя в груди у меня все сжалось.

Он сидел на краю кровати, поверх одеяла; он ненавидел беспомощное валяние, и его жутко бесила больничная сорочка. Вместо нее на нем были фланелевые брюки и майка, взгляд задумчивый.

– Привет, – сказала я, садясь рядом с ним и положив футляр с гитарой на колени.