Девушка, которая застряла в паутине

Уровень твоей популярность наверняка взлетит, если ты сейчас вторгнешься на шведскую почву и схватишь главного героя журналистского корпуса, – сказал Эд.

Руководитель АНБ, пробормотав нечто неразборчивое, удалился прочь.

Нидхэм так же хорошо, как любой другой, знал, что адмирал не схватит никакого шведского журналиста. Чарльз О’Коннор боролся за собственное политическое выживание и не мог позволить себе никаких рискованных выпадов. Эд решил лучше пойти и поболтать с Алоной. Он устал надрываться.

Ему требовалось сделать что-нибудь безответственное, и он решил предложить ей пройтись по кабакам.

– Давай пойдем и выпьем за все это дерьмо, – предложил он с улыбкой.

Ханна Бальдер стояла на пригорке неподалеку от отеля «Замок Эльмау». Слегка подтолкнув Августа в спину, она смотрела, как он мчится вниз по склону на старомодных деревянных саночках, которые ей одолжили в гостинице. Когда сын остановился внизу, возле коричневого сарая, она стала спускаться к нему, в ботинках со шнуровкой.

Хотя выглядывало солнце, шел небольшой снег. Было почти безветренно. Вдали устремлялись в небо вершины Альп, а перед нею открывались необъятные просторы.

Никогда в жизни Ханна не жила так роскошно, да и Август успешно восстанавливался – не в последнюю очередь благодаря усилиям Чарльза Эдельмана. Однако это не облегчало ее ситуацию. Чувствовала она себя отвратительно. Даже сейчас, на пригорке, женщина дважды останавливалась и хваталась за грудь.

Отвыкание от таблеток – а все они принадлежали к классу бензодиазепинов – проходило тяжелее, чем она могла себе представить, и по ночам Ханна лежала, свернувшись точно креветка, и видела свою жизнь в самом беспощадном свете. Иногда она вставала, колотила кулаком по стене и плакала, тысячу и один раз проклиная Лассе Вестмана и саму себя.

Но тем не менее бывали моменты, когда она чувствовала себя на удивление очищенной и ощущала короткие приступы чего-то, в какой-то мере напоминавшего счастье.

Случались мгновения, когда Август, сидя за своими уравнениями и сериями цифр, иногда отвечал на ее вопросы, правда, односложно и странно, – и ей казалось, что что-то действительно начинает меняться.

До конца она сына, конечно, не понимала. Он по-прежнему представлял для нее загадку. Иногда говорил цифрами, большими числами, возведенными в такую же большую степень, и, похоже, предполагал, что она его поймет.