– Я здесь… – еле слышно позвала я, – я жива…
– Господи! Верка, кто тебя так? – Он метнулся ко мне, рухнул на пол, ударившись коленом, схватил меня за руку, проверяя пульс, – тебя изнасиловали?
– Да я готова заплатить сто баксов тому, кто меня изнасилует, – из последних сил я улыбнулась. – Моя проблема в другом – меня никто не хочет. Но теперь, видимо, все изменится, ведь я наконец соответствую международным стандартам красоты.
Его лицо исказила странная гримаса – он все понял.
– Какая же ты дура! – у него было такое лицо, словно он был готов меня ударить.
– И я, дурак, ничего не замечал… Я должен был сделать это раньше.
– Что – это?
– Молчи. Я больше не позволю тебе так над собою измываться. Ты ляжешь в больницу, пройдешь курс лечения и снова станешь человеком. У моей матери есть знакомый в институте питания.
– Твоя мать никогда не будет заниматься моими делами…
– Будет – если я покажу ей твою фотографию, – уверенно сказал Громович. – Она всегда восхищалась твоей внешностью. Пусть посмотрит, во что ты превратилась.
– Она? Восхищалась? – не поверила я.
– Моя мама не такая уж мегера, какой ты привыкла ее считать. Ладно, где у тебя пижама, белье. Соберу твою сумку. Сегодня возьмем самое необходимое, завтра привезу все остальное.
– Что значит – соберу сумку?
– То и значит! – строго сказал Громович. – Мы едем в больницу, ты разве не слышала? Я не позволю тебе дальше над собой измываться.
Глава 10
Больничная нянечка – пожилая женщина с усталым добрым лицом в «улыбчивых» морщинках – шла впереди меня, без особенно труда неся на плече спортивную сумку с моими вещами, которая мне самой казалась неподъемной.
Я была взволнована и напугана – почему-то меня не покидало ощущение, что я попала в тюрьму, хотя все документы были подписаны мною добровольно. В приемном отделении мне сделали капельницу, и я почувствовала себя значительно лучше. Гастрит отступил, ко мне вернулись силы, и я засомневалась – правильно ли я делаю, что позволяю запереть себя здесь? В документе, который меня заставили подписать, было сказано, что я не имею права самовольно покинуть стены заведения.
И эти решетки на окнах, и охранник с автоматом, дежуривший у входа в отделение, и запуганные бледные девчонки, с любопытством выглядывающие из палат.
О девочках этих стоило бы сказать отдельно. Они не были похожи на людей. Тоненькие, как фарфоровые куколки, изящные, хрупкие, ломкие – казалось, ворвется сквозняк, и они с мелодичным звоном рассыплются на тысячу осколков.
