Я очень благодарная любовница, а большинство девиц из «поисковых» отрядов об этом забывают или не умеют!
Александре все эти объяснения из жизни пасущихся на беспредельных лугах расейского и не только бизнеса в охоте на богатеньких мужиков светско-тусовочных хищниц были глубоко до лампочки, приблизительно как события, происходящие в космосе, где-то в отдаленной галактике."
"Ну, кого, например, волнует, что за триллионы там каких-то парсек светового времени родилась новая звезда или взорвалась старая?
Ну вот и ее нет!
Но это была Лилечкина жизнь, она ею дышала, ее ела, пила, в ней спала, двигалась, пребывала и царила.
А Лиля являлась Санькиной подругой, и до недавнего времени единственной.
Других не было: ни лучше, ни хуже — никаких.
— Ладно! — громко приказала себе Александра, прибавив скорости. — К черту все эти мысли! И откуда берутся? Ты лучше рули поскорее, Александра Владимировна, еще домой возвращаться!
Оставаться у Лили с ночевкой Александра не любила, не поддаваясь на ее уговоры и нытье.
Уговаривать Лилька умела и без своей знаменитой непереносимой ноты, делала это с чувством, от души, профессионально, но Александра соглашалась крайне редко, когда сама решала про себя, что «ладно».
Сашка не любила этот здоровенный дом с претензией на выставочную крутость. В нем все было чересчур: много пространства, высоченные потолки, масса закоулков, и все это глухо ухало от каждого шага, пугало эхом, темными углами и невероятно нервировало масштабом замысла, как ей казалось, не соответствующего внутреннему исполнению.
Такие объяснения Санька пыталась дать самой себе, ей словно было как-то неловко, оттого что она чувствует себя неуютно в обожаемом Лилькой доме.
Да там и было неуютно!
В какой бы части дома ни находился человек, он неизбежно оказывался спиной или к двери, или к какому-нибудь темному углу. Черт его знает, может, его специально так строили, может, это нечто жутко концептуальное или лихо-дизайнерское, недоступное таким непродвинутым барышням, как она.
Но оставаться там Санька терпеть не могла и старалась всегда вернуться домой, в Москву.
«Это я хандрю, — поняла Александра, выруливая на поселковую улицу, в конце которой и стоял Лилькин домина, — злюсь и хандрю! Потому что отдых обломался, а я так все замечательно уже придумала! Э-эх!»
Так папа говорил — хандрить.
— Что ты хандришь, маленькая? — спрашивал он, усаживая грустную Сашку к себе на колени и прижимая к груди.
