Девушка с синими гортензиями

Ибо полное равнодушие русского человека к добру и злу, о котором говорил еще господин Чаадаев, и вытекающее из него презрение к законам, неуважение к личности и человеческой жизни дают такой простор для деспотизма, что даже подумать страшно. (Настороженное молчание.) Что ждет Россию в будущем? Поскольку большевизм, как я уже говорил, религия, мы увидим выдвижение нового бога, которому будут поклоняться миллионы, и этим богом станет тот, кто сумеет на наиболее длительный срок удержать власть в своих руках.

Причем по законам воровской шайки ему придется разделаться со всеми, кто представляет для его власти опасность. (Жидкие аплодисменты.) Вы меня спросите: могли ли мы избегнуть всего этого? Отвечаю: да! Но для сего у власти должен был оказаться человек масштаба Наполеона, не меньше. (Голос с места: «А Наполеону мы в свое время по шее-то накостыляли!» Одобрительный смех в зале.) Прошу вас, господа… После того как мы несколько веков терпели позорное монгольское иго, я бы на вашем месте не хвастался победой над Наполеоном, которая, замечу в скобках, ничего нам не принесла. Было бы куда лучше, но это строго между нами, если бы нас завоевал Наполеон, а не монголы. (Смех, аплодисменты.)

Да, хотелось осмыслить прошлое, хотелось понять, что сулит будущее, но уже тогда имело место обратное движение. К черту рефлексию, ни к чему хорошему она никогда не приводила. Что толку в обличениях большевиков, если те преспокойно перенесли столицу в Москву и засели в Кремле? И модный тогда певец Невзлобин пел с эстрады жидким тенорком:

В нашей эмиграцииНикакой нет грации.

День-деньской в бистрошке пьетИ совдепию клянет.Над частушкой смеялись, певцу хлопали, хотя еще каких-нибудь пару лет назад он бы за подобные песенки рисковал получить по физиономии. За окнами – Париж, милый, но постылый. Выпьешь, посмеешься, прогонишь грусть, поговоришь с недавно бежавшим из той самой совдепии знакомым о тех, кто умер от голода, кого унес тиф, кого расстреляли… Лучше уж здесь, несмотря ни на что. Пой еще, Невзлобин!

В те дни Амалия совершенно пала духом. Даже она, самый реалистичный на свете человек, до конца верила, что «союзники нам помогут»; все надеялась на то, что слухи о смерти царя – ложь и государь сумел как-то спастись. Чтобы не сидеть сложа руки, она вошла в фонд помощи российским беженцам, раздала большие деньги, для чего ей пришлось продать несколько картин, которые хранились в ее парижской квартире.