Джек тащится за ними, крича им, чтобы они прекратили, когда безделушки и фотографии падают на пол. Я переступаю порог как раз вовремя, чтобы увидеть, как парни врезаются в обеденный стол, за которым на стуле стоит портрет Дайса. Ранее я делал больше фотографий и убрал их для лучшего освещения.
Теперь я беспомощно смотрю, как он падает под ноги этим двухсотпятифунтовым неуклюжим буйволам.
-О нет, - выдыхаю я.
“Хватит!” Джек расталкивает своих друзей, пока я бросаюсь к картине. “Теперь ты все проебал. Придурки”.
"
"У меня перехватило дыхание, когда я кладу портрет на стол, чтобы рассмотреть его. Ради бога, я обещал его музею. К счастью, на самой картине, похоже, нет никаких повреждений. Бумажная основа порвана, но ее можно заменить.
Волна облегчения накрывает меня. Слава Богу.
“Нам очень жаль, Эбби”, - говорит один из раскаивающихся мужчин.
“Да, мы там этого не заметили”, - подхватывает другой с подобающими случаю грустными щенячьими глазами.
-Что случилось? Джек подходит ко мне.
-Все в порядке.
Просто это разорванное место... — Я замолкаю.
В процессе того, как я приоткрываю разрыв еще немного, я внезапно понимаю, что под обратной стороной картины что-то спрятано.
16
Я ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ ВЫРУБИЛАСЬ ПРЯМО В ОДЕЖДЕ, МОЯ РУКА ВСЕ ЕЩЕ СЖИМАЛАписьмо, которое мы нашли спрятанным в картине. Сейчас утро, я полностью проснулся и одет, хотя все еще чувствую себя немного пьяным, когда сижу за барной стойкой, читая и перечитывая грустное короткое ""прощай"".
Прости. Я не могу выйти за тебя замуж, моя дорогая.
Я нежно люблю тебя, но моя судьба связана с ним. Куда бы он ни пошел, мое сердце всегда будет следовать за ним.
Прости меня.
—Джозефина
Конверт, в котором оно пришло, старый и пожелтевший, без имени или чего-либо еще, указывающего на предполагаемого получателя. На самом письме нет даже даты. Сама эпитафия одиноко стоит на странице. Я перечитывал ее десятки раз, и каждое слово от повторения становится не менее душераздирающим.
Я провел недели, представляя себе жизнь, которую она, должно быть, вела.
Мир, вращающийся по спирали за ее окном, опустошенный войной, тлеющие остатки континента, освобождающегося от тирании. Что, должно быть, значило быть молодой женщиной, когда сирены воздушной тревоги наконец смолкли, в стране, которой теперь осталось оплакивать погибших и восстанавливать свою душу. Я даже представить себе не могу, какая требовалась стойкость. Мужество терпеть.
Теперь у меня есть имя для моей загадочной женщины.
