В конце она пообещала забрать меня, как только встанет на ноги.
С таким же успехом она могла бы объявить, что навсегда улетает на другую планету. Я четко осознал лишь одно: мама меня бросает. Оставляет тут. С ним.
Она принесла меня в жертву. Обрекла на существование в аду.
А потом со свойственной ей иногда нечуткостью мама сдуру упомянула, что отец еще не знает о ее намерении уйти. Мол, сначала она хотела сообщить об этом мне.
Я не сомневался, что мама и не намерена ставить отца в известность о своем решении.
Она привела меня сюда, чтобы попрощаться. Здесь и сейчас. А потом — если, конечно, она еще не лишилась разума — соберет манатки и улизнет под покровом ночи. Я и сам так поступил бы.
Она заставила меня пообещать, что я не проболтаюсь отцу о ее побеге.
Эх, мама… красивая, отчаянная, доверчивая… Наверное, уже тогда я был старше и мудрее ее. И уж точно — хитрее.
Всего-то и надо было, что сообщить отцу — необузданному, опасному безумцу, — что его жена вот-вот сбежит с тонущего корабля.
Тогда отец не отпустил бы маму, и я бы ее не потерял.
Я же не хотел ее терять.
Так ведь?
Я ее любил… Разве нет?
Со мной что-то происходило. Слушая мамину сбивчивую речь — и после того, как она замолчала, — я как будто начал прозревать. Медленно наступало просветление.
Я считал, что мама меня любит. А она оказалась двуличным человеком.
Теперь я вдруг увидел в ней ту, вторую личность. Она ведь знала, что отец надо мной издевается. Так почему же не остановила его? Почему не вступилась за меня?
Разве я не стою того, чтобы меня защитили?"
"Она старалась отстоять Рекса, поднесла нож к груди отца и угрожала его зарезать.
Но никогда не делала того же ради меня.
Во мне вспыхнул гнев. Ярость пылала внутри, не находя выхода. Я понимал, что так нельзя, что надо потушить ее, пока не поздно, однако лишь раздувал пламя.
Я претерпел столько ужасов ради мамы и ее безопасности. А она обо мне совсем не думала. Видимо, полагала, что тут каждый сам за себя. Отец был прав: мама — эгоистичная, черствая, бездушная.
Жестокая.
Она заслужила наказание.
В то время я еще не мог ей этого высказать. Может, сложись все иначе, годы спустя, уже научившись внятно выражать свои мысли, я выложил бы ей все, что накипело. Лет в двадцать выпил бы для храбрости и накинулся на престарелую мать с упреками и обвинениями.
Я бы постарался причинить ей столько же боли, сколько она принесла мне, перечислил бы все свои горести и несчастья.
