Упав на колени, она сжала руки и опустила голову в молитве, обращаясь, однако, не к богу, не к Иисусу Христу и даже не к Себастьяну, а к грязным, полуразрушенным колоннам на фоне яркого пустынного неба.
Мариана молилась Персефоне.
— Прости, — шептала она. — В чем бы я ни провинилась, чем бы ни прогневала тебя — прости. Ты отняла у меня Себастьяна. Хватит. Заклинаю, не забирай Зои. Пожалуйста! Я тебе не позволю… я…
Смутившись и осознав, что творит, Мариана резко замолчала. Ведет себя как слабоумный ребенок, пытающийся торговаться со Вселенной…
И все же в глубине души она чувствовала, что наконец-то настал тот момент, к которому так долго все шло.
Пробил час. Теперь ей предстояло вступить в неизбежное, открытое противостояние с Девой.
Мариана медленно поднялась на ноги.
В ту же секунду Зебра свалилась с кровати и упала на пол. Мариана подняла ее, собираясь посадить обратно, и вдруг заметила, что шов на животе игрушки слегка разошелся и изнутри что-то торчит.
Поколебавшись, сама толком не понимая, что делает, Мариана осторожно вытащила этот предмет и обнаружила, что держит сложенные в несколько раз бумажные листы.
Внутри Зебры был тайник.
Мариана уставилась на неожиданную находку. Что это? Может, она поступает вероломно по отношению к племяннице, но в сложившейся ситуации необходимо все выяснить…
Она осторожно развернула листы — похоже, письмо, — уселась на кровать и стала читать.
5
А потом мама ушла. Я не помню ни как именно это случилось, ни нашего последнего прощания, ни где в это время был отец.
Вероятно, работал в поле.
Мама так меня и не забрала. С тех пор я ее не видел.
Вечером после ее побега я поднялся к себе в комнату и, сев за стол, несколько часов строчил в дневнике. После этого, не перечитывая, спрятал его в коробку с другими вещами, о которых желал бы забыть, и никогда больше в нем не писал.
Сегодня я впервые достал его и прочел всё до последней страницы.
Точнее, почти всё.
Дело в том, что когда-то я вырвал из него два листа и уничтожил их.
Почему?
Потому что они раскрывали жуткую правду.
Впрочем, любую историю можно слегка подправить.
Жаль, невозможно поправить те несколько лет, которые я провел на ферме вдвоем с отцом. Или хотя бы стереть из памяти ту боль, тот страх, то унижение… Каждый день я все больше набирался решимости уйти и не возвращаться.
Когда дела были совсем плохи, я твердил по ночам: «Однажды я сбегу и буду спасен. Буду свободен. Счастлив. Любим». Своеобразная мантра. Мечта.
Она привела меня к тебе.
