Дилемма Золушки

Это всех устроило, и через пару минут я вышла из заведения с коробочкой пирожных. Пришлось нести ее в руках, потому что моя сумка не столь вместительна, как Иркина торба, которую подруга важно называет «закрома Родины».

Высматривая подругу с ее объемистой ручной кладью, чтобы переложить в ту пирожные, я прошлась вдоль фасада театра и заглянула в арку, за которой прячется небольшой внутренний двор. Мы уже были в нем, когда дожидались возможности пройти в театр через служебный вход. Хоть он и театральный, выглядит дворик совершенно заурядным, даже затрапезным: чахлая круглая клумбочка, облезлая скамья, урна-мусорка, выполняющая функции пепельницы…

Солнечный зайчик прыгнул мне в глаза, как с трамплина, отскочив от трепещущей на ветру золотой ленты.

Я прикрыла пострадавшие зрительные органы козырьком из ладошки и заинтересованно поморгала на одно из окон первого этажа. Еще недавно ничем не примечательное, сегодня оно было затейливо украшено.

Я приблизилась, разглядывая неожиданный декор – преимущественно, текстильный.

Привязанные к решетке, пестрели и шуршали, обтирая свободными концами жестяной подоконник и стену с подветренной стороны, разноцветные ленты, банты, тесемки и даже один вискозный шарфик. Вдоль нижнего края рамы закрытого окна тянулись выложенные в ряд разномастные пуговицы: крупные, броские, рельефные, некоторые с цветными стеклышками.

Все вместе производило странное впечатление: как будто в центре Питера наскоро обустроили выставку для охочих до лент, бус и блестящих бирюлек туземцев.

Не хватало разве что стопки синих шерстяных одеял и бутылок с «огненной водой», чтобы начать обмен сомнительного добра на остров Манхэттен.

Хотя зачем Питеру еще один остров, тут и так их аж сорок два…

– Извините, это закрытая территория, – произнес мужской голос за моей спиной.

Я обернулась. Из служебного входа выглядывал хмурый немолодой мужчина в черных брюках и темной жилетке поверх белой рубашки с галстуком. На нагрудном кармане жилетки золотилась вышитая лира – я догадалась, что это униформа, значит, передо мной охранник.

Не иначе тот самый Игнатьич, которого упоминал Песоцкий.

Я ничего не успела сказать. Игнатьич увидел в моих руках коробку с пирожными, и его лицо перекосилось плаксивой гримасой:

– Ее любимые… Ах, бедная Роза!

Он вышел на крыльцо, не забыв плотно прикрыть за собой дверь, и крепко зажмурился, не то спасаясь от прыгучих солнечных зайчиков, не то сдерживая подступившие слезы.