Дина

— Он напугал меня, блядь, до усрачки… Я пыталась уйти, чтобы не слушать оскорбления, но он запер дверь и не выпускал… Знаешь, как это унизительно? Я всегда думала, что если жить честно и по совести, то ничего плохого не случится. Есть закон: соблюдай его – и ты в домике. Считала, что разбираюсь в людях и, в случае чего, всегда смогу за себя постоять. Потому что я умная, дерзкая, смелая и за словом в карман не полезу. А тут какой-то хрен с горы… Так запросто… Безнаказанно наговорил мне кучу оскорблений и пообещал сломать жизнь… Зная, что я ничего ему не сделаю.

Даже рожу ему набить не могу, потому что я женщина, и руки у меня слабые.

Всхлипнув, я обнимаю себя за плечи. Плакать больше не стыдно. Мой мир в очередной раз перевернулся с ног на голову. Камиль был прав на счет Погорельцева, а я нет. И ум, и смелость, как выясняется, не панацея от всех бед, если я до сих пор трясусь от паники и унижения.

— Дина.

— Да, да. Ты мне говорил. — Я с вызовом вскидываю глаза, моментально кривясь от новой порции слез.

— Доволен? Ты взрослый и опытный, а я малолетняя наивная дура.

Вот оно. Почему, я не хотела, чтобы он приезжал. Тяжело в очередной раз признавать его превосходство, чувствуя себя настолько беспомощной и ничтожной.

Дернув меня к себе вместе со стулом, Камиль зажимает мои колени ногами и быстро, не слишком-то ласково стирает слезы со щек.

— Давай-ка заканчивай себя жалеть. Ничего такого я говорить не собирался. Про то, что не выпускал, я понял. Теперь повтори: чем конкретно он тебе угрожал?

Такое его поведение, как не странно, действует на меня отрезвляюще.

Мне даже обидно становится, что у Камиля, кажется, совсем нет намерения меня утешать.

— Сказал, что докажет мою причастность к шпионажу и сливу данных. Сказал, что я подписывала договор о неразглашении и что мне следует сказать спасибо за то, что он до сих пор не сдал меня ФСБшникам. Сказал, что у него руки длинные и что помимо штрафа он организует мне срок. И что работы я больше не найду в этом городе.

— Последнее тебя, наверное, особенно напугало.

— Он все же гладит меня по волосам. — Это все?

Я киваю.

— Еще пиздюшкой назвал. Никто так меня не называл. Никогда. В школе один козел однажды попытался, так у него потом неделю яйца звенели. А тут я ничего не могла сделать. Меня просто парализовало.

— Успокойся. — По выражению лица сложно определить его отношение к себе услышанному. Ясно, что не в восторге, но точно не рвёт и мечет.— Никакого срока, разумеется, не будет.