Дитя клевера

«Как странно, – подумала она, – что я снова здесь и вижу перед собой всех тех, кого давно знаю». В сущности, с этими людьми, в стенах этой комнаты прошла, можно сказать, вся ее жизнь. Ведь здесь, за этим вот столом, она с нетерпением вскрывала восемнадцать пакетов с подарками, полученными на восемнадцатилетие. И задувала восемнадцать свечей на огромном торте, который испекла мама. В эту комнату она все восемнадцать лет сбегала по лестнице босой, пулей устремлялась к рождественской елке, чтобы обнаружить те дары, которые приготовил ей Санта-Клаус на очередное Рождество.

Но сегодня вечером, отворив дверь в знакомую до рези в глазах комнату, она вдруг почувствовала, что все здесь чужое. И люди, поджидающие ее, – они тоже чужие! Это пугало, от этого чувство собственного одиночества становилось еще острее, еще нестерпимее. Все же, когда она сидела, укрывшись у себя наверху, она могла хоть притвориться, что в этом доме еще есть люди, которым не безразлична ее судьба.

Отец, по своему обыкновению, сидел в нижней рубахе и сосредоточенно крутил в руках самодельные сигареты, которые потом аккуратно укладывал в металлическую коробку из-под табака.

Он сбросил с плеч подтяжки, и они полукольцами повисли на его бедрах. Под ногтями его больших, широких, как лопаты, пальцев, которыми он орудовал, управляясь с куревом, отчетливо виднелась полоска черной грязи. Наверное, недавно опять чинил свой старый байк, подумала Дот. Отец даже не взглянул в ее сторону, продолжая заниматься прежним делом. Видно, он предоставил жене полное право вести все дальнейшие разговоры с дочерью от имени их двоих. Но Дот успела заметить, как дрожат пальцы на его руке всякий раз, когда он подносит очередную самокрутку ко рту, чтобы заклеить ее. И то был верный знак бессилия и злости, которые он из последних сил пытался побороть. Что ж, спасибо и на этом! Изредка он вскидывал голову вверх, но вовсе не за тем, чтобы посмотреть на дочь, а для того, чтобы откинуть с глаз напомаженные бриллиантином пряди волос. "

"– Садись, Дот! – тихо обронила мать. Если у Джоан и была к дочери хоть капля сочувствия, то, надо отдать ей должное! – она очень умело замаскировала ее. Ибо выражение ее лица было каменным: плотно поджатые губы, сузившиеся от гнева глаза. Такое впечатление, что ей было откровенно противно смотреть на свою беременную дочь. Джоан ткнула пальцем на стул, стоявший напротив отца, а сама переместилась за спину мужа, положив обе руки на спинку его стула.