Дива

Правда, та­ких ловкачей вроде и на свете давно не было. Так вот, Ко­стыль пятерню ему в пасть и давай за язык ловить, дру­гой же рукой пытался ножик достать. А медведь-то уже овса на поле хапнул, в пасти у него скользкая каша — никак не взять! И ножика не вынуть, назад сбился, не дотянуться. Пока возились эдак-то, зверь всю руку до лок­ти ему пожевал. Тут прокурор очухался, оглянулся — нет, охотовед ещё живой, даже скальп на месте, борется с ко­солапым и вроде пытается его через бедро кинуть. Спор­тсмен же, говорят, вольной борьбой в институте увле­кался! Но стрелять законник забоялся: Костыля можно зацепить, ну и давай над головами палить.

Охотоведу руку собрали, поправили, но пальцы всё равно врастопырку остались, отсюда и прозвище появи­лось — Недоеденный. А когда он в пятый раз женился — >то не считая десятка любовниц — стали его называть ещё просто охотоведом, то есть ведающим охоту всё вре­мя, как племенной бык.

Зарубин слушал попутчика с серьёзным видом и удо­вольствием, поскольку его торопливый вологодский го­ворок напоминал знакомую с детства музыку. Но когда этот сказочник завернул про то, как мужики с медведем договорились, непроизвольно хохотнул и уже не мог из­бавиться от недоверчивой ухмылки. Знал ведь, что всё это байки, но начинал верить, а ведь трудно сохранять спокойствие, когда слышишь, как собеседник старатель­но тебя дурит к потешается с серьёзным видом.

— У вас что, медведи считать умеют? — спросил За­рубин.

— А то как же! — уверенно заявил тот. — Даже науке известно, всякий медведь до десяти считает. Наши, пижменские, и писать умеют. Они однажды письмо сочи­нили губернатору, жалобу на Костыля...

Даже его жена тут не выдержала, высунулась из ма­шины.

— Будя брехать-то, — строго сказала она.

"И словно пластинку сменила. Вкусив коньяку, этот сказочник окрылился, однако потерял охоту травить бай­ки — переключил своё нарочитое возмущение на беспо­рядки и принялся крыть местное начальство. А это было в самый раз — услышать голос народа, поскольку Зару­бин хоть и вырос в Вологодской области, однако давно жил в Москве, не знал современных нравов малой роди­ны, тем паче её глухих уголков.