— это же сливки!
— Потрясающе! — воскликнул целитель. — Нам преподнесли сливки с Млечного Пути. Вкуси же их, Данила!
Он всегда говорил так выспренно и поэтично, если даже речь шла о чем-либо земном и обыденном. Шлопак был романтической и возвышенной натурой, чего как раз не хватало Боруте.
— Как бы вреда не было, — усомнился он. — С непривычки...
Предупредить товарища хотел, однако вдохновлённый целитель заговорил уже афоризмами:
— Знания приносят печаль, но не вред!
Данила выпил остатки, всего-то со стакан, и тут почуял зуд во лбу чуть выше переносицы — такой же стойкий, навязчивый, как на копчике, прежде чем хвосту отрасти.
Руки теперь были свободны, он почесал, испытывая удовольствие, но через несколько минут ощутил в этом месте напряжение, будто чем-то тупым давят изнутри черепной коробки. И когда петухи на соседнем острове наорались и смолкли, у Боруты на лбу выросла крупная, розовая шишка...
4
И вот королю с принцессой была обещана охота в этот сезон на самом высоком уровне, а на Пижме леший ходит! Это же международный скандал, если вместо медведя к Его Величеству выпрет див или дива! Мало ли что лешачьему отродью в голову взбредёт, оно же не понимает ни чинов, ни титулов.
Ладно Эдика приласкать: литовского иностранца все бабы целуют, а если принцессу чмокнет? Ещё хуже — короля так же, взасос?!"
"В общем, губернатор озадачил Недоеденного вытравить эту тварь из пижменского края и сам озадачился, подключил свои столичные связи, и вот теперь из Москвы должна приехать целая бригада специалистов по работе со снежным человеком.
То есть учёных людей, которые будто бы умеют с ними обращаться. Но это вряд ли поможет, потому как в местных лесах бродит самый настоящий див, а не обезьяна, дикарь какой-нибудь или снежный человек. Туземцы, кто договаривался и приманил сюда лешего, кто знает его повадки и нрав, помогать не станут, а самим учёным не сладить, будь они хоть академиками. Костыль в этом убедился: неугомонный, он на следующий день после охоты с губернатором велел егерям поправить лабаз, вечером на него засел, и в сумерках леший опять явился.
Только на корточках по овсу не ползал и горох уже не жрал; подошёл в открытую с опушки леса и снёс крышу с засидки. Охотовед пытался взять его на мушку и выстрелить, но вдруг оторопь взяла и тяжесть разлилась по всему телу, будто в мышцы воды закачали. Ладно, пожёванная левая рука, но и правая стала непослушной, замедленной, сигналы от головы не принимала.
