Несмотря на свой горный и бурный вид, Пижма оказалась спокойной и глубокой, а молочный её цвет создавался за счёт белого камня, песчаных яров и белёсого неба.
Выглянувшее солнце упало в тучу, начал моросить дождик, быстро смеркалось, и всей нечисти пора было выходить на оперативный простор, но тускнеющие берега по-прежнему были пусты и безмолвны. Уже в сумерках Зарубин спустился к воде, умылся, и тут увидел, как по речной, зарябленной дождём глади бесшумно скользит резиновая лодка. Один человек сидел на вёслах, другой в корме, и оба похожи на припозднившихся или только что выехавших на ловлю рыбаков.
Тот, что был на корме, колдовал со спиннингом, однако забросил его всего пару раз, потому что гребец резко повернул к берегу и причалил неподалёку от Зарубина. Рыбаки всё делали молча и почти беззвучно; они выволокли лодку на берег, подхватили прорезиненный объёмистый мешок, торчащий посередине, и понесли его по песчаной круче вверх. Мешок был тяжёлый и скользкий, наверняка с рыбой, и мужики его дважды уронили, пока лезли на песчаную кручу.
Зарубин даже рассмотреть толком их не успел, заметил лишь, что один малого роста, в камуфляжном костюме, чернобородый, другой в чём-то сером и длинноволосый — космы всё время спадали на лицо. Выждал, когда они поднимутся на берег, после чего оббежал стороной, по пологому подъёму, а когда оказался в сосновом подросте, рыбаков не обнаружил.
Облачность сгущалась, и так быстро померкло, что в густом лесу стало темно, а высокий бор с восточной стороны уронил непроглядную тень на всю речную долину.
С горки стало видно почти весь полуостров с базой, где зажглись галогенные слепящие прожектора, и не то что выслеживать — ходить-то без фонаря стало трудно.
Зарубин выбрал направление и, выставив вперёд руки, двинулся напрямик в сторону своей машины. В чистом беломошном бору он скоро проморгался, присмотрелся и пошёл уже скорее, хотя двигался наугад, без всякой уверенности, что выйдет на дорогу. Он спешил, пока совсем не стемнело, ибо знал свою слабость — потерю ориентации, особенно в сумерках.
При чём ещё несколько лет назад этот изъян как-то не замечался или всегда проносило: в экспедиции на Памир ездил, на Нижнюю |унгуску, на Дальнем Востоке в уссурийской тайге почти ГОД прожил, и ничего. Но к сорока годам Зарубин начал блудить, что называется, в трёх соснах, и это тщательно скрывал, объясняя себе тем, что на новой работе в Госо- хотконтроле начал терять чувство реальности.
