Дни нашей жизни

Я давал ей понять о своем отношении к этому, у нее не было причин бояться мне рассказать.

– Да она не тебе боялась рассказать. А себе. В таком обществе, среди таких порядков и предрассудков, в этом не хочется признаваться даже себе.

Я приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на него:

– Зачем ты оправдываешь подлость? Просто потому что она «своя»? Гомосексуальная, так сказать?

– Я не оправдываю.

Я запальчиво начал объяснять:

– Оправдываешь. Говоришь, что проблема в обществе и в предрассудках. Только одни люди в таком обществе живут честно и никого не используют, а другие… вот так.

Потому что, если ты внутри себя сволочь, ты в любом обществе будешь сволочью.

Слава не стал со мной спорить. Даже кивнул, будто согласился. Потом сказал:

– Не переживай, все бывает в первый раз. Первое похмелье, первая любовь, первая нелюбовь… А у тебя все как-то еще и неудачно совпало.

Когда он сказал последние слова, я заплакал. Так мне почему-то себя жалко от них стало.

Слава принес мне воды и половину какой-то таблетки.

Я выпил, не спросив зачем. Потом он укрыл меня теплым пледом и положил мою голову к себе на колени, и мне стало хорошо и спокойно, как в детстве, когда я часто-часто так лежал. Появилось ощущение полной защищенности.

– Все будет хорошо? – шепотом спросил я.

– Конечно, – ответил Слава. – Успокаивайся. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Засыпая, сквозь сонную пелену, я слышал, как дверь в комнату тихонько приоткрылась. Некоторое время было тихо, потом Слава негромко сказал:

– Ну а что ты хотел? У нас мальчик…

– А то я не знал, – так же негромко ответил Лев.

– Ты же не думал, что родительство похоже на прогулку в парке.

Лев как-то невесело засмеялся:

– Это похоже на нападение в парке.

Я проспал целые сутки, до следующего утра. Никогда я так много не спал и даже сам этого испугался, когда посмотрел на часы. Пробуждение как после комы.

Родители собирались уходить на работу. Я высунулся из комнаты в коридор. Лев перед зеркалом завязывал галстук и на меня не посмотрел.

В отражении я видел, что у него плотно сжаты губы, а глаза холодные и жесткие.

Когда он закончил с галстуком, то повернулся ко мне.

– Мы оставили кое-что у тебя на столе. Посмотри потом.

– Пап…

Он поморщился, как от боли, и перебил меня:

– Просто не забудь.

Когда они ушли, я вернулся в свою комнату и посмотрел на стол: там стояла потрепанная коробка, похожая на обувную. Только мягкая – наверное, от старости, и без всяких логотипов.