Дни нашей жизни

Два раза в неделю в раздевалке перед физкультурой я наблюдал, как это делают десятки таких же парней, и ничего. А тут вдруг голова закружилась.

– Можешь подать рубашку?

Эта просьба снова заставила меня посмотреть на Глеба. Он попросил рубашку. Она висела на плечиках возле меня, у стены. Но его джинсы лежали рядом с ним, и я все никак не мог понять: почему он не надевает их, почему стоит в одних трусах и ждет, когда я принесу рубашку? Он хочет, чтобы я подошел? А если я подойду, что-нибудь наверняка случится.

Весь этот запретный эротизм в воздухе… Я от него задыхался.

Я снял рубашку с плечиков и подошел к Глебу. Что-то застучало в висках. У меня не получалось дышать спокойно, изо рта вырывалось только прерывистое, взбудораженное дыхание. И это было видно.

Когда он брал рубашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись, и меня обдало жаром. Я подумал, что происходящее со мной похоже на болезнь.

– Мики. – Он негромко позвал меня, вынуждая поднять взгляд.

И вот он – мой первый поцелуй, которым я был вжат в холодную стену, – странный, мокрый, неприятный.

Глеб прижимался ко мне, и я со стыдом понимал, что мне нравится, а потому хотел плакать, но сейчас это было бы глупо, ведь мы целовались.

Все длилось не больше десяти секунд, потому что, почувствовав его язык в своем рту, я решил, что это уж слишком, и отстранился. Глеб вопросительно на меня посмотрел.

– Не любишь целоваться?

– Не люблю, – быстро ответил я.

Он тоже часто-часто дышал.

Поцелуи – это ужасно.

Мокро и противно, больше ничего. Наверное, потому что я целовался с парнем, а я же не гей, чтобы мне это нравилось, и вообще…

И вообще…

В этих беспомощных оправданиях я был готов дойти до слез. Потому что моему телу поцелуй понравился. Осознавать такое было ужасно, и мой мозг искренне повторял: «Какая гадость… Какая гадость…»

Когда я выходил из школы, меня тошнило, я был сам себе ненавистен. Оказавшись на улице, я будто наконец-то вышел на волю из безвоздушного пространства, снял скафандр.

Противная слабость в ногах напоминала о случившемся, и, пытаясь ее унять, я сел на скамейку в ближайшем парке. Надо просто успокоиться."

"Однако в памяти опять всплывало только что случившееся. Думая об этом, я снова чувствовал приятное напряжение в теле и неприятную тошноту в горле и отчаянно сжимал зубы.

На скамейку напротив сел какой-то парень. Старше меня – наверное, уже студент. Он выгуливал собаку – мелкую такую, почти карманную.