Дни нашей жизни

В расписании было три урока, с которых можно уйти надолго без лишних подозрений: география, биология и технология. Каждый предмет шел один раз в неделю, значит, всего я запирался с Глебом в туалетной кабинке трижды. Глеб подстраивался под мое расписание и говорил, что ему на «кудахтанье всяких престарелых куриц» наплевать. Мне, в общем-то, тоже было плевать, и я все чаще думал о том, что уходить так с уроков можно хоть каждый день или даже не один раз в день. Удерживали меня от полного погружения, как сказала бы моя бабуля, «в блуд» только чувство стыда, смесь внутренней гомофобии с отвращением и склонность к самоедству.

Ярик, с которым я сидел за одной партой почти на всех уроках, заметил схему и уловил ее закономерность. Если вначале он смотрел на меня с недоумением, то к третьей неделе взгляд его стал каким-то тоскливым. При этом он никогда ничего не спрашивал и не говорил. Казалось, что он все знает или по крайней мере о чем-то догадывается, потому и не спрашивает.

Возвращаясь, я часто замечал его тяжелый взгляд.

Дома я превратился в тень. Старался лишний раз не выходить из комнаты, родителям отвечал только «Да» и «Нет», не вступая в долгие разговоры. Время от времени мне было стыдно перед ними за себя – будто я неудавшийся эксперимент. Словно весь ученый свет мира взял нашу семью на контроль и сказал: «Вот, сейчас на ваших глазах два гея вырастят достойного гетеросексуала», а в итоге вырос я – мало того что гей, так еще и недостойный, обжимающийся в грязных туалетных кабинках, без чувств, без любви, без хоть чего-нибудь светлого.

А иногда вина сменялась злостью: «Они сами во всем виноваты. У меня не было перед глазами образца других отношений, поэтому это все со мной происходит. Пропаганда существует. Геям нельзя воспитывать детей».

Отрицание смеялось гневом, а гнев – торгом: «Может быть, я не гей? Была Лена. И все тоже было по-настоящему. Как я страдал по ней – такое не придумаешь…»

Эти стадии сменяли друг друга, но принятия так и не наступало.

"Поговорить мне было не с кем. Парадокс заключался в том, что я находился в окружении людей, которые могли бы меня понять и сказать что-нибудь толковое: и Ярик, и родители. Но я боялся. Боялся обидеть Ярика своей жестокостью, боялся растоптать его чувства.