Дни нашей жизни

Лев встал на пороге, очень спокойный.

– Поясни, пожалуйста, что значит «как нормальные»? – попросил он. – Чтобы мы ничего не перепутали.

Я молчал. Я знал, что сказал нехорошую вещь, но извиняться за нее не хотел. Она казалась мне абсолютно справедливой.

Лев повторил свой вопрос.

Тогда я проговорил негромко:

– Мне надоело.

От слез у меня дрожали губы и голос.

– Что надоело?

– Так жить надоело.

– А как ты живешь?

Я поднял на него глаза.

– Ничего никому рассказать не могу и никого не могу в гости позвать так, чтобы заранее фотографии убирать не пришлось…

– Это не из-за нас ты так живешь.

– А из-за кого? – с вызовом спросил я. Не дожидаясь ответа, я быстро заговорил: – Я ни в чем не виноват, я ничего не делаю плохого, но почему-то живу так же, как и вы!

– А мы с папой чем виноваты? – спросил Лев.

Была секунда, когда я подумал, что не надо этого говорить. Но злость и обида оказались сильнее любви и здравого смысла.

Очень четко и ровно я сказал:

– Тем, что вы гомики.

Я увидел, как от напряжения у него вздулись желваки, но он остался спокоен.

– Что? – переспросил он.

Он дал мне шанс, сыграл в поддавки. Шанс сказать что-то другое или извиниться. Тогда все кончилось бы нормально.

Но я уже кипел.

– Тем, что вы гомики! – почти закричал я. – Голубые! Пидорасы!

Кажется, я выкрикивал что-то еще. Вываливал на него все ругательства, которые выучил за год в школе. Кричал, чувствуя, как по лицу текут горячие слезы, какой вязкой становится слюна во рту, думал, что надо остановиться, но не мог.

Он ударил меня по лицу. И меня откинуло назад.

Грохнула дверь. Я остался в комнате один.

Я смотрел, как на светлое покрывало кровати быстро-быстро падают капли крови. У меня были разбиты губа и нос. Нос – от его удара, а губу я, наверное, сам прокусил, когда ударился о стену.

Слезы у меня высохли в тот же миг, когда я ощутил удар. Будто кончились. Как у мальчика из моей сказки. Я стал абсолютно спокоен, даже кровь меня не напугала.

Конечно, первая мысль была такой: надо выскочить вслед за ним и закричать, что я ненавижу его больше всего на свете; что он не имеет права меня трогать; что они вообще мне не родители, а никто, особенно он – всего лишь какой-то посторонний мужик.

Но потом я подумал: а смысл? Слава от него не уйдет. Он всегда будет выбирать его, а не меня.

И как дальше с ними жить после того, что случилось?

Никак. Надо уходить.

Я поднялся, чтобы взять рюкзак.