Дни нашей жизни

– Ну извини, я простой человек, до искусства не дорос, – так же раздраженно шептал в ответ Лев.

– При чем здесь искусство? Поговори с ним о том, в чем сам разбираешься.

– О чем? Обсудить с ним сердечно-легочную реанимацию?

– Да что угодно, только прекрати это молчание.

Сердечно-легочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал – это было видно даже мне.

Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоем:

– Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?

Слава растерялся.

Ответ прозвучал не очень уверенно:

– Мы живем втроем, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались.

– Это что, навсегда?

Я был очень разочарован. Признаться, я надеялся, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.

– Да, это навсегда.

– Почему? У него что, нет своего дома?

– Здесь его дом.

– Здесь твой…

– Здесь его дом, – жестко перебил меня Слава.

Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать.

Даже глаза намокли, но Славу это не впечатлило. Он продолжил гнуть свое:

– Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.

Я не знал, что сказать. Боялся, что, если что-то отвечу, этот стальной тон вернется.

Загоняя слезы поглубже, я все-таки проговорил:

– Раньше здесь жил только ты…

– Нет, он и раньше жил со мной.

– Неправда, – с обидой выговорил я. – Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.

Слава перестал есть, отложил вилку. Помолчал какое-то время, потом сказал ровно, спокойнее, чем раньше:

– Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.

– Я не переживал.

– Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.

На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:

– Я не переживал…

Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.

Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился.

Сейчас я определил бы это как чувство стесненности и неуюта из-за необходимости жить рядом с чужим человеком. Думаю, оно знакомо всем, кому приходилось делить одну жилплощадь с посторонними людьми или дальними родственниками.

К тому же у нас не было совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он – Булгакова.

Именно Лев придумал то, что я ненавидел больше всего, – режим.