Даже так, он и сленг знает?
Публика радуется: шоу продолжается.
– Университет имени Мориса Тореза, – с улыбкой объясняет мне Ришар. – Я не случайно попал на работу к маэстро Гурееву, он высоко ценил российское образование…
Я киваю: да, Великий Роберт не был лишен патриотизма, хотя и понимал его по-своему. Но какое значение это имеет сейчас?
– Крайне важно, чтобы суд ознакомился с уникальным документом из личного архива маэстро Гуреева, – вновь становясь серьезным, говорит Ришар. – Это своеобразный дневник, в котором он эпизодически делал записи на протяжении ряда лет, что-то вроде набросков для будущей автобиографии… К сожалению, маэстро не успел ее написать…
«А может, это к лучшему?» – думаю я, интуитивно предвидя перелом в сюжете.
А ведь он у нас едва сложился…
– Вот эта запись представляет особую важность, – Ришар почтительно принимает от помощника растрепанную толстую тетрадь – она уже раскрыта на середине. – С вашего разрешения я зачитаю с листа?
Я киваю.
– Но прежде позвольте предоставить заключения специалистов, подтверждающих, что соответствующая запись выполнена собственноручно Робертом Гуреевым…
– Не нагнетай! Читай! – нетерпеливо рифмует горлопан из публики.
Я требую тишины и обстоятельно изучаю предоставленное экспертное заключение.
Затем прошу Ришара продолжать, и тот зачитывает вслух фрагмент из неопубликованного дневника Роберта Гуреева:
– «О поклонниках». – Тут он находит взглядом старшего Христофорова и дальше уже читает как будто лично для него."
"За долгие годы я так и не определился в своем отношении к людям, чьи шквальные аплодисменты бывали для меня ровно тем же, чем попутный ветер для парусов корабля.
Поклонники… Мне никогда не нравилось это слово.
В нем чудится что-то унизительное, ведь самодостаточная личность может почтительно преклониться перед божеством, но не поползет на коленях за другим человеком. А артист, даже самый великий, всего лишь человек… И ничто человеческое ему не чуждо.
Нельзя сказать, будто мне не льстили признания почитателей моего таланта.
Выходя на бис, я жадно пил их восторги, но позже, уже за кулисами, недоумевал: как могут эти люди с такой серьезностью относиться к тому, что по сути своей есть игра? Балет, театр – это всего лишь лицедейство, метаморфозы, превращение одного в другое, алхимия чувств…
Пожалуй, вернее всего мое отношение к поклонникам покажет история, случившаяся в то время, когда я был живо увлечен поэзией Серебряного века с его блестящими литературными мистификациями.
