Ну, я расслабилась, думаю – ладно, пойдем вместе, при мне подругу никто не обидит, я не дам, если что – орать буду, милицию вызову. Наташка, дурочка, мне потом спасибо скажет. А на входе в гостиницу, он, Робик этот поганый, видать, моргнул швейцару с намеком, и их-то с Наташкой пропустили с поклоном, а меня от дверей отодвинули. Ох я и ругалась!
– Как именно? – уточнил кто-то жадный до мелких деталей, но я с намеком приподняла судейский молоток.
– Я ему, швейцару этому, все высказала о подлых буржуйских прихвостнях, которые позорят весь наш советский народ.
Он даже растерялся, видать, не ожидал такого, попятился, и я в гостиницу-то ворвалась. Дошла до тетки за конторкой, спросила, в каком номере живет этот Гуреев, она, видать, тоже малость опешила и честно мне сказала – в двадцатом номере. А потом опомнилась, за телефон схватилась и стала милицию вызывать.
Я поймала себя на том, что заслушалась, обвела взглядом зал – там народ сидел с приоткрытыми ртами, и тишина стояла такая, что даже мушиное жужжание было бы слышно.
Но и мухи, наверное, заслушались – свидетель Горшенина оказалась прекрасной рассказчицей.
– Милиция мне, конечно, была ни к чему, я тогда служебное жилье получала, а за попадание в милицию выпихнули бы меня из очереди на квартиру на раз без разговоров. Так что вышла я за дверь, а там швейцара того прижала, чтобы показал мне окно двадцатого номера. Он поначалу, конечно же, ни в какую, но я дала ему пять рублей – между прочим, это половина моей зарплаты была, и тогда этот гнус отвел меня за угол и показал: вон, видишь на третьем этаже арочное окно с балкончиком с видом на сад? Это и есть двадцатый люкс.
Тут как раз в том окне Робик показался – уже не в пиджаке, без галстука, и рубашка наполовину расстегнута. Задернул шторы так, что и просвета не осталось, и снова пропал – отступил назад в комнату. А швейцар-то, ну, подлая душонка, подхихикивает: ты смотри, смотри, сейчас самое интересное начнется, они там уже раздеваются! Шуганула я его в сердцах, если бы не грозили милицией – так по морде бы двинула гнуса, и он ушел, а я осталась, – бабка пригорюнилась.
Анна Горлова встала, подошла к старухе, налила ей воды, погладила по плечу и вернулась на место. Все это молча, в полной тишине, только газировка в стакане зашипела.
– Я долго там стояла, – подняв и снова поставив полный стакан, сказала Горшенина. – Раздеваться-то они не сразу стали, сначала, наверное, шампанское пили.
