По спине медленно стекла капелька холодного пота…
Если он сейчас не поймёт меня, не пойдёт на встречу, то лучше пусть сразу убьёт…
Северский долго смотрел на меня, в мои глаза пронизывающим, острым и беспощадным взглядом.
Лицо его сохраняло неподвижную и скучающую маску. Профессионал. Ни один мускул не дрогнул, ни единым жестом не выдал он своих ощущений, эмоций и чувств, словно и не человек вовсе, а ледяная глыба…
Медленно, с грацией хищника, он поднялся со своего кожаного кресла, убрал свои сильные и холёные руки в карманы брюк и повернулся к окну, за которым шёл мокрый снег.
Он смешивался с городской пылью и газами, превращаясь на асфальте в грязную и хлюпающую жижу, которая идеально походила на нынешнее моё жизненное состояние – жижа, грязная и вонючая… Вот, во что превратилась моя жизнь.
— Что вы хотите услышать от меня? — неожиданно спросил Северский, стоя ко мне спиной. А голос – сухой, безэмоциональный.
Громко сглотнула и, сжав руки в кулаки, что ногти оставили кровавые следы, тихо произнесла:
— Я… хочу… очень хочу… вернуть своего сына.
Простите… Но… у вас растёт мой мальчик. Ваш сын… умер…
Каждое слово давалось мне с титаническим трудом, будто это были и не слова вовсе, а ржавые гвозди, которые я садистски вонзала в сердце этого волевого мужчины.
— Простите меня, хоть я и не виновата. Я жила всё это время как в аду. Прошу вас, Дмитрий Мстиславович, верните мне моего ребёнка.
Он вдруг хмыкнул и обернулся ко мне. Прошёлся взглядом по моей фигуре и кажется, отметил всё: осунувшееся и усталое от горя лицо; блеклые волосы, собранные в обычный хвост на затылке; отсутствие маникюра; недорогую одежду и обувь…
Северский снова посмотрел мне в глаза – долгим взглядом и спросил:
— Кто ещё слышал эту… этот рассказ?
Пожала плечами.
— Только я.
Он кивнул и снова задал вопрос:
— Сколько вам лет, Светлана?
— Тридцать… — ответила, не раздумывая, не понимая, к чему этот вопрос.
— Дети есть? — снова вопрос.
— Нет, — мой ответ и я чувствуя, как тело сковывает ещё сильнее. Напряжение внутри меня уже почти звенит.
— То есть, да… Мой сын… он у вас…
И вдруг, он задал вопрос, на который я также быстро дала ответ, и это было моей роковой ошибкой.
— Это единственная запись?
— Да.
Едва ответ слетел с моих губ, как я тут же поняла свою глупость.
Северский же никак не отреагировал, не показал то, чего я ожидала увидеть – облегчение, что запись единична.
Он просто взял диктофон и раздавил в своей огромной ладони.
Моё сердце пропустило удар.
