Странно, обычно после крышесносного секса он быстро засыпал, тем более, после двух раундов. Они с Настей потом переместились в душ, где она фактически повисла у него на шее, проворчав:
– У меня нет сил. Ни чтобы помыться, ни чтобы привести себя в порядок.
Он вымыл её сам. Сам! Даже волосы намыливал шампунем, не забыв потом нанести бальзам.
А перед этим снова ласкал, не в силах устоять. Она отвечала. Улыбалась, закрыв глаза, и постанывала, запуская пальцы в его волосы. Она расцарапала ему бедро и плечо, и он, вопреки своим принципам, промолчал, не сделал замечание, что ненавидит, когда любовницы оставляют на его теле отметки.
В случае Насти её порыв был очень естественным, и откинуть её руку от своего тела, значило бы оборвать ей кайф.
Миша недоуменно покачал головой, запуская пятерню в волосы. Что с ним происходит? Что происходит с ними? Как такое возможно, что ещё две недели назад он подавлял в себе желание сомкнуть руки на тонкой шее Насти, а сейчас готов порвать любого, кто косо посмотрит на неё.
В том числе и себя. Именно он причинял ей наибольшую боль. Она ничего не говорила, он видел по глазам.
А сегодня в джаз-клубе?
«Альянс» для него был особым местом, куда он никого никогда не приводил. Если бы его спросили, почему, он не нашелся бы, что ответить. Зареченский так чувствовал. В клубе для него была выделена специальная зона, куда он мог приехать в любое время дня и ночи и отдохнуть. Михаил так и делал. Приезжал, пил вино и слушал джаз. Его личная нирвана, когда все мысли отпускали, и в голове образовывалась звенящая, спасительная пустота.
В «Альянс» он захаживал только с Игнатом.
Всё.
Сегодня привел Настю.
Она в очередной раз поразила его у мемориала. Он стоял в сторонке и наблюдал за ней. Со стороны беременная миниатюрная девушка особенно трепетно смотрелась у цветов, игрушек и свечей, принесенных в память тем, кто пострадал от теракта. Настя обнимала живот, защищая их малыша. Она не плакала, её глаза оставались сухими, но он успел в них заглянуть и поразился затаенной боли, что пряталась на дне.
Его девочка неожиданно для него стала превращаться в бойца. Молчаливого, упрямого, стойкого. Не капризничала, не лгала. По крайней мере, он ни разу за эти дни не уличил её во лжи. Она всё высказывала, глядя в лицо, и непонятно, что сильнее задевало Михаила – её ложь или её прямолинейность. Она нашла подход к его сердцу, вот так неожиданно и стремительно. Михаил не был романтиком и не собирался им становиться.
