Но пойми ты – я, как только увидела твою фотографию, сразу поняла, что ты – мой!
Зареченский хмыкнул и скрестил руки на груди, не заботясь, что помнет рубашку."
"– Знаешь, что меня всегда поражает? Когда я слышу слова о любви, звучащие из уст молоденькой актрисульки или певички и предназначающиеся, допустим, заслуженному артисту или продюсеру старше её лет на сорок. Ах, я полюбила его с первого взгляда… Ах, моя любовь чиста… Да, что же, вы, мать вашу, не влюбляетесь и не тащитесь от фото слесарей или водил? Вам подавай знаменитостей да олигархов.
– Я не такая…
– Конечно, конечно!
Зареченский ослабил галстук. Еще немного в том же духе, и он задохнется в машине. Дорогой парфюм жены резал глаза, проникал в легкие и разъедал их. Взять с собой Настю оказалось ошибкой. Как так получилось, что всего за две недели та, которую он едва ли не боготворил, начала вызывать у него аллергию?
– Поехали, Мишенька, я тебя прошу, – голос Настя понизила и потянулась к нему, видимо, желая положить ладонь на грудь, поскрести коготками с идеальным французским маникюром, как она делала часто, когда хотела получить от него согласие.
Он позволил ей думать, что она ловко обходит его оборону.
– Я бы посоветовал тебе оставаться на месте, – холодно бросил Зареченский.
Подействовало.
Всё-таки природная осторожность взяла своё.
– Я всё равно не дам тебе развода, слышишь, Зареченский? Не дам.
– Ты повторяешься, милая. Мои адвокаты займутся нашим бракоразводным процессом.
Глаза Настёны зло блеснули, аккуратные ноздри затрепетали.
– Ребенка ты не получишь.
Вот она и ступила на тонкий лед.
Она могла говорить, что угодно. Клясться в вечной любви, называть его эгоистичным ублюдком, пытаться вывести на эмоции. Она могла делать, что угодно. Кроме одного – не сметь касаться темы не рожденного ребенка.
Его. Ребенка.
– Вот как, – растягивая слова, произнес он, пытаясь сдерживать в узде рвущихся наружу демонов. – Значит, решила меня шантажировать ребенком. Мы об этом поговорим вечером.
Дома. А сейчас…
Он закрыл глаза.
Иначе никак.
Убьет, суку, голыми руками.
– Миша…
Тишина.
– Миша!
Снова безрезультатно.
– Да что же ты за человек, Зареченский? Неужели ты не видишь, что я в отчаянии? Что я готова пойти на всё, лишь бы ты со мной общался, чтобы мы поговорили и, наконец, пришли к согласию и примирению. Неужели ты готов перечеркнуть год нашей жизни из-за нелепости? – тут она скривилась.
– Ложь – не нелепость, – он даже не открыл глаза.
