Добрые предзнаменования

Кусочки пустыни и тундры отъезжали в сторону, впуская свежий воздух в гробницы с вентиляцией, и тяжелые тупоносые тени угрюмо ложились на направляющие.

И поскольку электричество текло не там, где должно течь, его обычные русла пересыхали. В городах выключились светофоры, потом фонари, потом вообще все освещение. Вентиляторы стали вращаться медленнее, потом совсем медленно, потом остановились. Нагреватели, мерцая, остыли. Лифты застряли в шахтах. Радиостанции захлебнулись успокаивающей музыкой и замолчали.

Кто-то сказал, что цивилизацию от варварства отделяют двадцать четыре часа и два приема пищи.

Ночь медленно растекалась над вращающейся Землей. Ночь должна быть вся в точках света. Но не на этот раз.

Внизу было пять миллиардов человек. По сравнению с тем, что произойдет, варварство — не более чем обычный пикник: жарко, скучно и в конце концов все достается муравьям.

ОН ЗДЕСЬ, сказал он.

Остальные поглядели на него. В них произошла едва ощутимая перемена. За секунду до того как раздался голос Смерти, они той своей частью, которая не ходила и не говорила, подобно смертным, плыли над миром.

В них появилось что-то странное: словно вместо плохо сидящих костюмов на них были плохо сидящие тела. Голод выглядел так, как будто его не смогли настроить на нужную волну, и ясный доселе сигнал — образ приятного, напористого, добившегося успеха бизнесмена — теперь забивался древним жутким шумом его исходной личности. Кожа Войны блестела от пота. Кожа Загрязнения просто блестела.

— Мы… обо всем позаботились, — запинаясь, словно ей трудно было говорить, сказала Война. — Все… пойдет своим чередом.

— Не только ядерным, — голос Загрязнения был еле слышен. — Химическим тоже. Тысячи литров… в бочках по всему миру. Прекрасные химикаты… с именами длиной в восемнадцать слогов. И… старые запасы тоже. На любой вкус. После плутония горевать тысячи лет… мышьяк — навсегда.

— Что… посеешь… — начала Война.

— А пожинать будет некому, — отрезал Голод.

Лик Смерти не изменился.

Четыре Всадника вышли из барака. Было видно, что в своем новом обличье Загрязнение хотя и шагало, но при этом словно бы сочилось вперед.

И это заметили Анафема и Ньютон Импульсифер.

Это был самый первый барак, к которому они прибежали. Внутри должно было быть безопаснее, чем снаружи, во всей этой неразберихе. Анафема подошла к двери, покрытой вывесками, сообщающими, что подходить к двери опасно для жизни. Дверь открылась.