Дочь атамана

— Даже ты не способна на такое сумасбродство! Он же… никто! Ополоумела ты в этой глуши, одичала? Так я заставлю тебя вернуться в столицу…

— Ну-ну, — добродушно хмыкнула Саша, — посмотрю я, как у вас это получится.

— Ты… ты говоришь серьезно? — ахнула Изабелла Наумовна, схватила Сашу за руку и усадила рядом с собой. Подняла ее подбородок, вглядываясь в лицо: — Детонька моя, да что на тебя нашло такое?

— Нашло, — сказала Саша, — и оно такое огромное, что не помещается у меня внутри! Мне хочется кричать на всю округу, хочется каждой белке в лесу рассказать, какой Михаил Алексеевич удивительный.

В нем столько самоотверженности, столько доброты, столько понимания, что у меня даже сердце болит. Так бы и… Господи! Он же думает, что я ему отказала! — осознала Саша вдруг с ужасом.

Изабелла Наумовна вдруг расхохоталась истерически, да так, что у нее на глазах слезы выступили.

— Бедный, — простонала она, утирая их, — бедный Михаил Алексеевич! Он ведь даже не понимает, с какой взбалмошной девицей связался!

Саша обежала все дворовые постройки, заглянула на старую конюшню, на ту, которая строилась, во флигель и почти отчаялась.

А ну как он ушел, гонимый ее дуростью, куда глаза глядят?

Где ей тогда ясного сокола искать? Сколько посохов изломать? Сколько сапогов истоптать?

Дрожа от нетерпения, раскаяния и страха, она догадалась посмотреть в хозяйственных клетушках и нашла, наконец-то нашла свою пропажу в кладовой, где хранились мука и зерно.

Отрешенный Михаил Алексеевич стоял над открытым ларем, тусклый свет из низких и маленьких оконцев придавал его лицу особенно сумрачный оттенок.

— Муки бы еще надобно, — бесцветно проговорил он, когда Саша, запыхавшаяся, распахнутая, растрепанная, ворвалась внутрь.

— Простите меня, — выпалила она, — я невыносима!

— Ничего, — ответил он, — я просто размечтался, старый дурак.

— Старый, разумеется, старый, — сказала Саша, шагнула вперед, досадуя на ларь, разделявший их. — Но подумайте вот о чем: а не оказалось ли ваше проклятие благословением?

— Благословением? — переспросил Михаил Алексеевич натянуто.

— Мимолетная иллюзия, похожая на яркую бабочку, чей век скоротечен. Я потянулся за блуждающим огоньком, а теперь ведь и сам не знаю, кем являюсь. И кем проживу остаток жизни. И сколь продлится этот морок. И морок ли это. Ворованное, Саша Александровна, не может быть благословлено, а я ощущаю себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат.