Дочь атамана

Кормилица с ее крестьянской прямотой вторглась в некие тонкие воздушные материи, не терпящие грубости и бесцеремонности.

— Гадко, как гадко, — воскликнула она расстроенно, прижала холодные ладони к пылающим щекам.

Прошлась по передней, подмечая, что Михаил Алексеевич так и не обжился во флигеле, не привнес сюда ничего от своей личности. Это было временным пристанищем человека, который не рассчитывал задержаться здесь надолго.

Только, может, в конторке прибавилось книг и бумаг, но Саша заглянула туда лишь вполглаза, без всякой определенной цели.

Большой, обычно заваленный талмудами стол был чисто убран, а в центре одиноко лежало письмо. Вздохнув, Саша притворила двери в конторку, нисколько не заинтересовавшись, — мало ли с кем вел переписку Михаил Алексеевич, с конезаводчиками ли, с архитекторами ли.

Наконец она нерешительно ступила в спальню, чувствуя, что яд кормилицы все еще отравляет ее мысли.

Михаил Алексеевич спал на животе, поверх пуховых одеял, заботливо укутанный тулупом с чужого плеча.

Ах да, мужики сказали, что он купался ночью — вот странная причуда! — и, должно быть, переоделся в то сухое, что нашлось в крестьянской избе.

Заметив, что его волосы стали влажными от пота, Саша осторожно потянула тулуп вниз, простая рубаха спустилась тоже, и обнажилось множество шрамов на шее и по плечам.

Они выглядели свежими, но уже начали зарастать, не кровили, однако производили ужасающее впечатление.

Обмерев, Саша непонимающе разглядывала синюшные синяки со следами зубов и царапины, а потом вовсе откинула тулуп в сторону и, уже не вспоминая слова Марфы Марьяновны, задрала рубаху, обнажая спину Михаила Алексеевича.

Матерь божья, что сотворило с ним такое? Стая волков? Рыси?

Черти?

Саша помнила козлоногое смрадное чудище, встретившееся ей в бане. Да, его клыки и когти могли оставить подобные следы, но когда это случилось? Почему она не заметила, что Михаил Алексеевич был ранен и уже начал исцеляться?

Имеет ли к этому отношение неизвестно куда сгинувший в страшную метель колдун?"

"Глубоко задумавшись, Саша поправила рубаху — раны неплохо заживали и не нуждались в уходе — и села на сброшенный на пол тулуп.

Закружившись в водовороте нежности и поцелуев, на которые Михаил Алексеевич был необычайно охоч в последние дни, она совершенно утратила здравый смысл.

А ведь он вел себя, пожалуй, странно.

Саша вдруг испугалась неизвестно чего — ей придумалось, что это было чем-то похожим на нежное прощание.