Дочь атамана

Страдающий, скорбный Михаил Алексеевич пробуждал в ней глубокую нежность, но веселый дарил остро-пьянящее счастье.

— А у меня венец безбрачия, — вмешалась Изабелла Наумовна, с некоторым высокомерием поглядывая на глазевших на них цыган и едва морщась от их гортанного гомона, смешков и любопытства. — Снимите его быстрее, а то мне совершенно некогда тут торчать на таком морозе!

Старая цыганка долго и внимательно посмотрела на нее, ухмыльнулась."

"— Ты, милая моя, — проговорила она ехидно, — так и останешься вековухой.

Тут любая волшба бессильна: скверный нрав за пояс не заткнешь.

— Да как вы смеете! — разозлилась Изабелла Наумовна, развернулась и понеслась к экипажу.

— Неужто правда? — огорчилась Саша.

— А я почем знаю? — старуха захихикала. — Руку не позолотила, нос задирала. Кто такую возьмет?

Саша только вздохнула.

А цыганка вдруг погладила ее по щеке морщинистой грубой рукой и пропела:

— В тебе, девка, до конца твоих дней останется искра нечистой силы — ведь ты получила ее еще до рождения.

Но рядом с тобой всегда будет человек, который сумеет эту искру погасить, не позволит разжечься пожарищу. Коли не хочешь перейти невидимую черту — держись своего травника, в нем много света, на вас обоих хватит.

И Саша кивнула, понимая, о чем говорит старуха, — о наследстве, полученном от Драго Ружа. О том, что он питал ее силой своей в материнской утробе. И о том, что даже черт испугался этой силы.

Она будет держаться Михаила Алексеевича. Ни за что не отпустит.

Прощание вышло слезливым.

Изабелла Наумовна уезжала, будто сбегала.

Саша, наполовину ослепнув от плача, оторопело смотрела, как Груня с Марфой Марьяновной носят тюки с вещами, как Анастасия Дмитриевна заверяет папу, что позаботится о гувернантке, как Михаил Алексеевич ласково разговаривает с Андре и дает его матери последние наставления.

Все казалось как в тумане.

— Неужели вы даже до венчания не можете остаться? — спросила Саша печально.

— Я приеду, — пообещала Изабелла Наумовна, крепко обняла ее на прощание, сухо кивнула ее отцу и пошла на улицу, к украшенному вензелями великого канцлера экипажу.

Саша бросилась на диван и разрыдалась уже в голос.

Она чувствовала себя так, будто снова осиротела.

— Ужасающая неблагодарность, — процедил папа, глядя в окно, как экипажи исчезают за поворотом, — или я мало ей платил? Или жизнь в деревне слишком непривлекательна для нее?

Саша подняла голову, недоверчиво глядя на него.