— Ты можешь продолжить стажироваться. Я даже могу договориться, чтобы после окончания университета тебя взяли к нам. У меня есть связи, Катя. Я могу устроить тебя, но ты сбежишь оттуда сама. Я запрещаю тебе не потому, что мне это нравится, а потому, что хочу тебе счастливой жизни. Я хочу, чтобы ты путешествовала, Катя, вела активную и нескучную жизнь, а не смотрела на убийства и не содействовала в поимке преступников. Тебе может показаться, что это круто, ново, необычно для девочки, но на самом деле тебе просто нечего здесь делать.
Я хочу с отцом не согласиться. Снова. Высказать недовольство, противостоять. Не знаю, откуда это во мне. Наверное, с момента, как папа поставил меня перед фактом, что учиться я иду на журналиста, только если не полезу в криминал. Тогда мне захотелось пойти наперекор, показать свой бунтарский характер. Сейчас это желание возникает снова. Очень тяжело признаться, что папа был прав, когда я поступала. Что мне стоило присмотреться и к другим факультетам, подумать лучше.
— У меня здесь, Катя, последнее дело.
Мы его расследуем, и я заканчиваю.
— В каком смысле? — хмурюсь, не представляя, что отец может в одночасье закончить с работой.
— В прямом. Я ухожу с работы, Катя. На пенсию. Рассматриваю переезд в столицу и работу частного детектива. Хватит с меня убойного отдела, буду следить за неверными мужьями и женами.
Я от шока аж присаживаюсь за стол. Сколько себя помню, отец ассоциировался у меня с полицией. То непродолжительное время, что он не работал из-за отстранения, я запомнила как самое ужасное в нашей жизни.
Отцу было не по себе от отсутствия работы, он пил, хоть и не уходил в запой, он нервничал, часто срывался то на мне, то на бабушке. Не физически, нет, но кричал часто. Я не хочу, чтобы это повторилось, хоть и планирую в ближайшее время съехать.
Я уже выросла и стала самостоятельной, а папа… Мне кажется, ему нужна женщина. Заботливая и внимательная. Та, что перетянет его внимание на себя. Пока он работал сутками напролет, строить отношения было сложно, но сейчас это вполне возможно.
Он наливает себе еще полстакана, осушает его залпом и снова берет кусочек ветчины. Я решаюсь протянуть руку к бутылке и беспрепятственно убираю ее в холодильник. Это уже хорошо. Значит, пить больше папа не планировал. Раньше — тогда, когда его отстранили от работы — прикасаться к бутылке ни мне, ни бабушке было нельзя.
Папа собирается сказать что-то еще, но в этот момент его телефон оживает трелью входящего звонка.
