А у Ольшанского есть Мельник со Скрипалем, эти двое вполне способны меня переплюнуть.
Все же старый Циммерман как-то сумел уговорить молодого. Тот сломил свою гордость и пошел к Демиду. А Демид его послал.
— Ольшанский сказал, что его адвокаты не хуже. Это правда, деточка, — от извиняющегося голоса Иосифа Аароновича хочется плакать.
— Идите за стол, — заглядывает Софа Марковна, — Ариночка, вы же поужинаете с нами?
У меня совсем нет аппетита, но отказывать милой старушке не хватает духу. Мы садимся за стол, все так вкусно пахнет.
Внезапно ощущаю зверский голод, даже становится стыдно. Накладываю полную тарелку.
— А форшмак, Ариночка, вы любите форшмак? Я сегодня купила отличную селедку. Жирную, свежую... Что с вами, Ариночка?
А я лечу в туалет, зажимая руками рот. Желудок выворачивает рвотными спазмами, но он пустой, я сегодня только завтракала. Склоняюсь над умывальником, плещу в лицо водой. Поднимаю глаза и сталкиваюсь с сочувствующим взглядом Софы Марковны.
— Деточка, вы случайно не беременны? — спрашивает она участливо.
Решительно мотаю головой.
— Нет, что вы. Конечно нет."
"А у самой внутри отдает звенящей пустотой.
Я совсем забыла про месячные. Было бы странно, если бы не забыла. И их точно не было, хотя прошла уже неделя.
И следом накрывает так, что даже зубы стучат от страха.
Я не имею права быть от него беременной. Демид убил папу. Заказал для него киллера, помог отобрать наше имущество. Я хочу вытащить его из тюрьмы, но я не должна быть от него беременной.
— Это просто нервный срыв, — говорю твердо, глядя в зеркало на Софу Марковну. — Мне уже хорошо, и я очень хочу есть.
— Тогда пойдем, — кивает старушка, и мы идем в кухню.
***
Он согласился со мной встретиться. Он согласился.
Хожу по крошечной комнатке для свиданий, где меня оставил Илья Циммерман, сам он пошел дооформлять бумаги. Я все подписала не глядя, теперь жду, когда он вернется.
Не знаю, что скажу Демиду. Илья предупредил, что мы не должны обсуждать следственные действия, и вообще об этом лучше не говорить.
А мне не надо говорить, я просто хочу его увидеть. Я так тоскую без него, что уже давно перестала просить прощения у папы.
Просто все так вышло. Просто я его люблю.
С лязгом открывается тяжелая дверь, с той стороны стеклянной перегородки входит Демид. У меня отнимается речь, отнимаются конечности. Я бросаюсь к стеклу и прижимаюсь к нему ладонями.
— Дема, — говорю беззвучно, — Дем...
Такой родной и такой чужой одновременно...
