Но остались последние шаги, которые невозможно было сделать без моего личного присутствия. И я приехала, как только смогла.
Когда тиски страха перестали сковывать горло. Когда в голове перестала биться одна-единственная мысль. Когда я снова начала спать в кровати, а не там, где меня сморил сон. Когда вернулась способность воспринимать окружающую действительность.
Вот тогда я прилетела.
Остановилась в отеле, сразу в дом ехать не рискнула. Но после того, как были подписаны документы, Илья передал мне ключ и отвез в дом.
Который по словам папы он строил для меня, который потом у нас отобрали, и законной владелицей которого я стала несколько часов назад.
Только персональный адвокат это все же не личная нянька, поэтому я отказалась от дальнейшего сопровождения.
Вставляю ключ в замок, проворачиваю. Замки другие, их поменяли когда выставили меня из дома после смерти отца. Чего нельзя сказать о внутреннем его содержании, здесь все осталось как было. То ли не успели поменять, то ли не собирались.
Внутри тихо и чисто.
Воздух не спертый — Илья позаботился, вызвал клининг перед моим приходом. Так что можно сказать, все почти так как раньше.
Перехожу из комнаты в комнату, воспоминания накатывают каскадом. Вот только никаких эмоций при этом не испытываю. Или у меня порог реагирования теперь настолько завышен, что по сравнению с ним все остальное просто эмоциональный ноль?
Перед кабинетом отца останавливаюсь. Собираюсь с духом.
Я любила его. Очень. Верила безоговорочно. Доверяла абсолютно.
А он меня предал и бросил.
Ради денег. Больших денег, не спорю. Даже огромных. Из-за которых люди способны на мерзость и подлость.
Но если раньше я воспринимала это иначе, то сейчас смотрю на все совсем под другим углом.
Как можно было так не любить своего ребенка? Почему? Я никогда этого не пойму. Ни мать не пойму, ни отца.
Прохожу в кабинет, сажусь в папино кресло. Выдвигаю ящик за ящиком. Знаю, что там ничего нет, действую механически.
В самом нижнем лежит фото. Наверное, выпало, когда тут все переворачивали вверх дном.
Беру фото, кладу на стол. Раньше сердце уже трижды сделало бы кульбит, а сейчас внутри тихо. Потому что я знаю теперь, отчего оно по-настоящему может разорваться. И вид двух улыбающихся мужчин вызывает разве что тихую грусть.
На снимке папа и Демид. Молодые, Демиду лет двадцать, отцу соответственно тридцать. Оба смеются в камеру, оба сногсшибательные красавцы. Они в курсе, об этом говорит самодовольный прищур, с которым эти двое смотрят в объектив.
