Ярость пожар разожгла в венах от одной мысли, что всё то, во что он поверил могло быть нереальным. Что его искусно обвели вокруг пальца, а он повёлся. В точности как тогда, много лет назад."
"Вот только внутренний голос твердил, что не могла она. Кто угодно, но не Лия. Если она знала к кому она идёт, значит и знала о том, чем он дышит. И не устраивала бы все эти расспросы о его прошлом. Не плакала бы так, как в ту чёртову пятницу, когда узнала о Косте.
Сомнение противно царапнуло сознание. Лия не выглядела удивлённой, когда они сегодня столкнулись.
Шокированной, да, испуганной, но не удивлённой. А это значит, что она была готова к этой встрече….
Документы на девушку ему привезли спустя несколько часов. Яблонский работал так, что другие могли позавидовать, именно поэтому Шахин не оставался в долгу и хорошо его благодарил.
Открыв тонкую папку, мужчина пробежался по тексту. Частный детский сад, такая же частная школа, множество кружков, танцы, английский язык, вышивание, даже борьба. Ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль о том, что эта девочка способна на то, чтобы лечь под мужика ради выгоды отца.
Школьный табель пестрит высшими отметками, а благодарственное письмо от волонтерской организации выражает благодарность за уход и внимание к бездомным животным. Две тысячи двадцать первый год. Это ей шестнадцать было, значит. Не соврала. Действительно уже тогда занималась тем, что помогала приютам в своём городе. В его городе. Городе, где когда-то жил сам Шахин.
А дальше следовали фотографии.
Много снимков. Семейные, с отцом и матерью. С выпускного, дней рождений, с подружками у кого-то дома. Амир поднёс один из них к лицу и всмотрелся лучше. На нём Лие лет пятнадцать. Угловатая, худенькая, еще совсем ребёнок, но глаза… всё те же чистые и кристальные, так глубоко тронувшие его и пробравшиеся в самое нутро. Снявшие с него прочный защитный слой, нарощенный многими годами.
А когда он взял следующий снимок, Шахина парализовало. Глаза ошалело впились в сдержанно улыбающегося Петра, держащего на руках новорожденную девочку в крошечном нежно-розовом платье и розовых пинетках.
За грудиной кольнуло. Ослепляющей вспышкой в памяти вспылили эти самые пинетки, валяющиеся в ногах жены Игнатова, когда она со слезами на глазах гладила свой живот и просила не убивать их.
Фотография выпала из его пальцев, а по телу судорога прошла. Болезненная, сковывающая. Стало нечем дышать, и он резко дернул верхние пуговицы на рубашке, чтобы глотнуть кислорода.
