— Я хочу выяснить, что происходит, почему мне теперь не позволяют ездить в Монтэгю-хаус, и что по этому поводу думает принц Уэльский.
— Он об этом Минни не скажет.
— Ну, разумеется, нет, болван! Но ведь они при ней разговаривают! Минни нужно лишь сделать вид, что она не слушает, а самой подслушать!
— Это нечестно.
— Ах, не корчи из себя святошу, Джордж Кеппел! Дверь открылась, и в комнату вошли две дамы — леди Клиффорд и миссис Фитцгерберт.
Взор ореховых глаз леди Клиффорд немедленно устремился на воспитанницу, на лбу залегла легкая морщинка.
«Должно быть, у меня опять неопрятный вид», — решила Шарлотта.
Леди Клиффорд была сущим драконом, но при этом побаивалась Шарлотту.
«Впрочем, так и должно быть, когда люди прислуживают будущей королеве, — сказала себе принцесса. — Она обязана приучить меня к дисциплине, однако не дай Бог нанести мне какое-нибудь оскорбление, я же потом, заполучив трон, это припомню — и ей, и ее семейству».
Бедная леди Клиффорд... Тюрбан на ее голове съехал набекрень.
Ну почему она носит это безобразное старье? На дряблых щеках слишком много румян, они подчеркивают морщины. А в руке — табакерка, без которой леди Клиффорд просто не может жить. До чего ж эта старуха пристрастилась к табаку! Она его обожает почти так же, как бабушка-королева. Бабушку тоже зовут Шарлотта, а мама прозвала ее Старой Бегумой[2].
Правда, мама не очень хорошо говорит по-английски, и вместо «бегумы» у нее получается «бьегума».
«Старая Бегума», — бормотала себе под нос Шарлотта, оказавшись лицом к лицу с бабушкой, которую она ненавидела больше всех на свете.
А вот когда Шарлотта бывала в обществе миссис Фитцгерберт, у нее возникали смешанные чувства. Миссис Фитцгерберт держалась величественно, словно королева. Шарлотта считала ее красивой... может быть, самой красивой женщиной в мире. Ведь таково было мнение принца Уэльского, а он, как никто другой, разбирался в красоте и элегантности. Одевалась миссис Фитцгерберт неярко, зато наряды всегда ей шли.
Она не пользовалась румянами, но ведь цвет лица у нее был идеальный — такой бело-розовой кожи ни у одной дамы, прибегавшей к сотне разных ухищрений, не было! А какие у миссис Фитцгерберт волосы! Роскошные золотистые волны, совершенно ненапудренные, естественные. Накладных волос она не признает. И вдобавок эта красавица еще и олицетворение материнства.
«Как, наверное, приятно плакать на ее великолепной, мягкой, пышной груди!» — думала Шарлотта.
