Дочь священника

Но среди плотной розовой замазки стеклышки глаз блестели тоскливо и равнодушно, и это отдавалось какой-то жутью, вроде маски юной девы на полумертвом старческом лице. Та, что повыше, приветствовала Дороти:

— На новое местечко? Какую камору дали?

— Номер двадцать девять.

— Оссподи, в эту щель заткнуть! На ночь сегодня выходишь?

— Н-нет… не думаю, — сказала Дороти, несколько удивленная вопросом. — Я слишком устала.

— Сама уж вижу, что не пойдешь — марафет даже не навела. Но ты чего? Может, дошла вовсе? Гляди, не прогори на экономии.

Если надо чего, помаду, там, и вообще, только шепни. Мы ведь все, знаешь, киски дружные.

— О!.. Нет-нет, спасибо, — смутившись, поблагодарила Дороти.

— Да ладно! Ну, нам с Дорис пора на выход. Оч-ченно деловая встреча на Лейстерской площади! — Тут она подтолкнула бедром подружку, и обе дурашливо, не особенно весело хихикнули.

— Слушай-ка, — доверительно прибавила высокая, — это же самый кайф, когда хоть ночку драную одной всласть покемарить.

Мне б вот так! Чтоб вчистую безо всех и никакой черт ножищами не пихался. Порядочек, когда можешь так-то себя побаловать, э-э?

— Да, — сказала Дороти, чувствуя, что ответить надо утвердительно, но плоховато улавливая общий смысл.

— Ладно, до скорого, лапуся! Крепко не спи, а то как раз часика в два ищи-свищи вломятся!

Когда девицы ускакали, огласив лестницу очередным дурацким визгом, Дороти отыскала дверь с номером двадцать девять и вошла.

В лицо дохнуло промозглой затхлостью. Клетушка площадью метров шесть была обставлена незатейливо. Посередине железная койка с истрепанным одеялом и парой серых простыней, у стены на фанерном ящике цинковый таз и заменяющая кувшин пустая бутылка из-под виски. Над изголовьем выдранный из «Киноэкрана» фотопортрет обольстительной Бэби Дэниель.

Серые грязные простыни были к тому же отвратительно сырыми. Не в состоянии нагишом лечь в эту пакость, Дороти разделась только до нижней сорочки, вернее до ее останков, ибо белье практически истлело.

И хотя на кровати каждая мышца заныла от изнеможения, уснуть не получалось. Угнетал страх, томила неизвестность. Гнусная атмосфера беспощадно демонстрировала реальность — одиночество, бессилие, наличие всего шести держащих у края пропасти шиллингов Не способствовало покою и то, что шумная возня вокруг с течением ночи нарастала.