Дочь твоего врага

Не любил, когда произносили фамилию Сафиных.

– Он предал своих хозяев, решил, что он будет господствовать, – шепотом говорит Клим, наклоняясь ко мне ближе, так, что я чувствую его дыхание очень близко от своего лица. – Но он слишком сильно ошибается, ему все вернется, в еще большем размере…

Руки на моей шее сжимаются сильнее, мне не хватает кислорода. А на глазах уже начинают выступать слезы. Мне страшно, теперь мне хочется убежать отсюда. Возможно, я ошибаюсь в Климе, и он еще больший садист, чем мой жених.

– Как ты думаешь, что мне мешает убить тебя прямо здесь? – я вижу, как его губы растягиваются в легкую усмешку.

Он словно кот, который видит мышь, знает, что она никуда не денется, и сейчас просто хочет с ней порезвиться, напугать до смерти, чтобы потом съесть. – Твой труп нигде не найдут, папочка будет расстроен или даже в ярости. Или не? Скажи мне, Арина… – склоняется еще ближе. – Твой папочка любит тебя?

 Смотрю на мужчину, но не могу вымолвить ни слова, мне слишком страшно, боюсь разозлить его еще больше.

Почувствовать на себе еще больше гнева.

– Н-не знаю… – хриплю я сквозь пересохшее горло.

– А хочешь, я сам отвечу на этот вопрос? – холодно говорит он. – Твой папочка – истинный сукин сын. Он ради своей выгоды отдает младшую дочь за сына богатого банкира, который славится своими изощренными вкусами. Полиция закрывает на это все глаза, ведь папочка-банкир хорошо им отстегивает. И твой отец просто решил воспользоваться хорошими связями, отдав свою дочь садисту.

 На его губах улыбка. А мне хочется плакать.

Он все знает, скорее всего, знал с самого начала и понимает, зачем я тут.

– Поэтому открою тебе глаза, Арина, – шепот, словно приговор. – Твой папочка никого не любит, кроме себя.

 И тут он отпускает мою шею, отходя. Ноги не держат, и я падаю прямо на пол. Ничего не вижу, у меня слезятся глаза и нечем дышать. Меня всю трясет, а он стоит передо мной и смотрит, возможно, даже наслаждается тем, что родная дочь его заклятого врага валяется у его ног.

 Все передо мной расплывается, я вижу только массивные ботинки.

– Говори мне, зачем пришла, и проваливай, – наконец-то бросает.

 Я уже не хочу его помощи. Даже не знаю, что будет хуже – власть мужа-садиста или его, такого же морального урода, который ненавидит меня.

 Поднимаюсь. Ноги дорожат, но я не буду говорить то, о чем хотела попросить, валяясь у его ног. У меня есть гордость.

 Внезапно в моем сознании словно что-то переключается, теперь я его не боюсь. Что может быть еще хуже этого.