Сил хватило только на то, чтобы обхватить его шею и притянуть к себе.
— Пожалуйста, скорее, Томас. Скорее!
Мгновенно обезумев, он навис над ней. Ни капли нежности, ни единой ласки,., но Мегги бурлила энергией, сознанием собственного могущества и чем-то еще, чего она сама не понимала.
Она могла бы поклясться, что в темной комнате стало светлее и даже дышалось легче, словно сам воздух переменился, когда она издала пронзительный торжествующий крик. Но Томас, благослови его Боже, еще не насытился, и уже через несколько секунд она снова задохнулась, терзаемая наслаждением.
Ее руки так и порхали над ним, гладили, прижимали и даже впивались, а с губ слетали жалобные вопли, которые он как-то ухитрялся заглушать своим плечом.
— А теперь я умру, — решила она, такая уставшая, что не было сил шевельнуться, — но умру счастливой.
Томас что-то промычал.
— Я тебя измотала.
Томас ответил стоном, но она могла бы поклясться, что его губы растянулись в улыбке, прежде чем он поцеловал ее волосы и снова рухнул, как подрубленный дуб.
— Ты дашь мне еще шанс, Томас?
— Ты удивительно умеешь выбрать подходящий момент, — пробормотал он и заснул, распростершись на ковре, голый, улыбающийся, довольный.
Мозг Мегги снова начал функционировать, только когда она поняла, что вздрагивает от холода. Приподнявшись на локтях, она взглянула на суровое лицо мужа… теперь уже не такое суровое, как прежде, и окликнула:
— Томас, как мне уложить тебя в кровать?
Он сонно заворчал, потом открыл один глаз и лениво глянул в ее смутно видимое лицо.
— Если мне удастся сосредоточиться, пожалуй, я мог бы встать.
— А что я буду делать, — спросила она, легонько лаская его плечо, целуя лицо сладостными, упоительными поцелуями-укусами, — когда ты состаришься и мы, как сейчас, окажемся на ковре?
— Завернешь меня в ковер и оставишь до утра.
Мегги все смеялась, пока он нес ее в Белую комнату. Потом чмокнула его в плечо и прошептала:
— А ты позволишь мне поцеловать твой живот, как целуешь мой?"
"Томас, шумно выдохнув, промчался сквозь смежную дверь, едва не ушибив Мегги головой о стену.
Он искренне веселился… пока ее волосы не обрушились ему на живот и она не коснулась его губами. Томас чуть не слетел с кровати, убежденный, что на свете не может быть ничего лучше. Еще бы! Он чуть не испустил дух от блаженства! Господи Боже, ее нежный ротик!
Последняя его мысль, перед тем как впасть в безмятежный сон, тоже была безмятежной: эта женщина, дочь викария, обязательно полюбит его. Он умен и настойчив.
