Теперь ей почти всегда было грустно, и поговорить не с кем, и поругаться всласть тоже не с кем. По привычке она еще то и дело поминала покойника, когда обнаруживала не вынесенный мусор, носки под диваном или пачку папирос, затолканную за цветочный горшок.
— Ах ты ирод! — громко говорила тогда Парамонова, позабыв, что «ирода» уже похоронили. — Ах ты паршивец! Сколько раз тебе было говорено, чтоб не совал папиросы за цветы, а он все сует и сует!..
Тут она вспоминала, что «паршивец» помер, заливалась слезами, не слишком долгими, и садилась смотреть «Радость и слезы», «Девичье сердце» или «Измена и предательство».
Пока смотрела, все было хорошо, а как только кино кончалось, вновь вспоминалось страшное."
"С мужем она прожила лет сорок пять, вышла замуж семнадцати лет от роду, да так и жила с ним. Не хорошо и не плохо, а в общем нормально, как люди живут, ни на что не жаловалась. Великовозрастные дочери уехали, одна в Казахстан, другая на Север, и Парамонова о них ничего не знала, кроме того, что они уже сорокалетние тетки, у них самих взрослые двадцатилетние дочери, ее внучки, — в Казахстане и на Севере, — и эти самые дочки примерно раз в пять лет намыливались в Москву.
Парамонова их принимала, когда они были маленькие девчонки, но они очень быстро ей надоедали — шум, гам, возня, вещи какие-то повсюду, в ванную очередь, завтрак на всех готовь, потом обед им подай, одни убытки!..
Как-то так получилось, что дочери быстро перестали ездить и внучек перестали привозить, и Парамонова даже была довольна — теперь она с упоением говорила Любе из третьей квартиры, что «эти дети — такие сволочи!», и просила погадать.
Люба гадала, и выпадала все время дама пик, и каждый раз Люба истолковывала это по-разному. Истолковывать-то истолковывала, а вон оно что вышло!..
Вышло так, что муж с крыши насмерть свалился и оставил ее одну на белом свете! Она так и думала о себе — сиротинка, одинокая, никому не нужная, дети — сволочи, а мужа прибрал господь, и теперь ей, одинокой, кое-как свой век доживать.
Парамонова никогда не верила ни в бога, ни в черта, всегда была «общественницей», и даже в один год назначили ее агитатором и дали на демонстрации нести транспарант в заводской колонне, но думать так про себя было «жалостливо», аж слезы наворачивались.
Тамерлан все сопел под креслом, ворочался, никак не мог устроиться, а Парамонова, пригорюнившись, смотрела телевизор. Передавали, как два депутата поссорились.
