В том, что они «ухаживали за собой», тоже было возвращение в обыденность, некое утешение, в котором они нынче так нуждались.
— А тетя Верочка как?
— Плохо, ой не спрашивай, Липа! Почти не встает и все время плачет. Я ей говорю — тетя, да что вы убиваетесь за этой Парамоновой, как за родным братом? А она мне — живой человек, душа живая, а пропала ни за грош! И собачка ейная пропала, обое пропали!
— Обои целы! — сердито сказала Олимпиада и показала рукой на стены. — Пропали обе! И слова «ейный» не существует в природе, как и слова «ихний»!
— Зачем она повесилась? — задумчиво спросила Люсинда сама у себя.
— Ну, муж ладно, свалился, а себя-то зачем же убивать? Грех какой!
Олимпиада очень сомневалась в том, что Парамонова сама себя убила. Все это было так страшно и так похоже на фильм ужасов, что самоубийство никак не укладывалось в картинку.
— Я не понимаю, из-за чего все это началось, — задумчиво сказала Олимпиада и добавила в салат еще майонеза. — Когда началось? Когда взорвали дядю Гошу или еще раньше?
— Да когда раньше-то? Раньше у нас все живы-здоровы были! Годами никто не помирал, все тута были! И что сделалося?!
— Да, — согласилась Олимпиада.
— Вот именно. Что сделалось?! Садись, ужинать будем.
И тут в дверь позвонили. Обе девицы в панике уставились друг на друга."
"— Кто это может быть?! — почему-то спросила Олимпиада у Люсинды. — Никого не должно быть!
— Да это небось твой приперся, — зашептала та в ответ. — Слушай, может, мне… в кладовку, а?!
И она подхватила гитару, приготовившись бежать с ней в кладовку.
— Прекрати, — сказала Олимпиада, приходя в себя.
Убийца не стал бы звонить ей в дверь, это уж точно!
Или стал бы?… Ведь если Парамонова не убила себя сама, значит, ее убил кто-то, кому она открыла дверь! Старший лейтенант тогда сказал, что замок не был ни вскрыт, ни сломан, выходит, она сама и открыла! И еще он добавил: «Что за дела творятся в этом доме, мать его?!»
Олимпиада помедлила еще, вытерла сухие руки полотенчиком, дождалась, когда звонок грянет во второй раз, и только тогда пошла открывать.
— Прошу прощения, что без приглашения, — сказал Добровольский галантно. — Я могу войти?
— Да-да, — с несколько туманным видом отозвалась Олимпиада Владимировна. — Пожалуйста.
Она отступила от двери, и Добровольский с трудом протиснулся мимо нее в комнату, из которой выглядывала встревоженная Люсинда.
— У-уф, это вы! — воскликнула она и просияла. — А мы-то перепугались!
— Добрый вечер, — ответил Добровольский.
