Олимпиада же Владимировна смотрела на нее, некрасиво вытаращив глаза и полуоткрыв рот.
— Ты что? — спросила она, когда Люсинда допела. — Придуривалась?
— Как?!
— Ты все это время придуривалась, что не умеешь по-русски говорить, какие-то небеса у тебя все дышали зарею?! Папа, помахав полями фетра! Это что такое?
Олимпиада была так грозна, что Люсинда перепугалась. Она даже не поняла, понравилась песня Липе или нет.
— Да умею я говорить! Я тебе все время толкую, что умею! А писать я еще лучше умею, мне так русичка и говорила, что я грамотная! Просто я же на рынке работаю, а там все так говорят, понимаешь?
— Нет, но небеса-то, небеса!.
.
— А небеса — это я ж моментально придумала, а про папу я долго придумывала, понимаешь? И за сочинения у меня всегда пятерки были, хотя русичка строгая была! Она мне говорила: «Окорокова, ты пишешь лучше, чем говоришь!»
Олимпиада покрутила головой.
— Так ты, выходит, гений?!
Люсинда, очень польщенная, пожала плечами.
Все помолчали.
— Так это… Тебе понравилося или нет?!
— Мне понравилося! — в сердцах ответила Олимпиада Владимировна.
— Даже очень понравилося! А до этого мне ничего не нравилося!"
"— Может, ты просто не хотела слушать? — мягко спросил Добровольский.
Он допил вино, поставил бокал и посмотрел на Люсинду:
— Ну, чтобы закончить с лирической частью, я хочу предложить вам поехать со мной, чтобы вас послушал Федор Корсаков. Я договорюсь, и, если вы выберете время, мы с вами съездим.
— Какой Корсаков? — спросила Олимпиада, сильно наморщив брови.
— Тот самый?!
Добровольский пожал плечами:
— Мы учились в одном классе. Теперь он музыкальный продюсер. Как это говорится?…
— Акула шоу-бизнеса, говорится, — мрачно подсказала Олимпиада. — Самый известный в этой стране.
Дзи-инь, звякнула гитара.
Люсинда Окорокова нашарила на столе французскую бутылку с длинным горлышком, поднесла ко рту и глотнула.
Бу-ульк, булькнула бутылка.
Добровольский не ожидал, что его слова произведут в массах такие разрушительные действия.
— Я ничего не обещаю, — сказал он быстро.
— Ничего! Он сам будет принимать решение, но, если вы согласны, я вас ему представлю.
Люсинда поперхнулась и стала кашлять.
— Я согласна! — закричала она и опять стала кашлять. — Я согласна! А когда, когда?!
— Я позвоню, — настойчиво повторил Добровольский. — Если Федор не улетел, а он должен быть здесь, потому что мы уже созванивались, он нас примет.
Люсинда Окорокова вскочила с места, подхватила свою гитару и смачно ее поцеловала.
