Но общаги с пьянками-гитарами-девочками, утренней головной болью, и походы с палатками-байдарками-кострами, и легкоатлетические соревнования, и стройотряды, и секс шалопутный — все по полной, положенной программе прошел Игнат Стрельцов.
Разница между ним и однокурсниками обнаружилась лишь по окончании замечательного института, именуемого тогда ЛИСИ — Ленинградский инженерно-строительный институт. Стрельцов в свои двадцать лет — в аспирантуру, а остальные — по распределению страны на работу.
За два года аспирантуры Игнат защитил кандидатскую, попреподавав параллельно немного, но тут ему стало скучно заниматься чистой наукой.
И наш непосредственный хлопец принялся предлагать себя, такого гоголя бесценного, в серьезные организации…
Это потом, спустя годы, он поражался тогдашнему себе и своей наивной уверенности, что его знания-умения нужны всем, как неожиданное богатство, свалившееся с небес чудом на голову."
"То, что на дворе девяносто третий год и в стране происходит заваруха, которая очень напоминает жертву Альцгеймера в борделе, которая удивляется, что ее постоянно все имеют и не хотят за это платить, он как-то не учел.
И, тем не менее… тем не менее, его взяли, и по родной, любимой специальности, обойдясь, правда, без аплодисментов восторженных, в отдел научной экспертизы в ленинградский филиал Государственного проектно-строительного и конструкторского института строительства мостов.
В яблочко! И наукой можно заниматься, и настоящим, прикладным, реальным делом, радовался перспективам Игнат.
Ага! Жизнь поржала над оптимизмом Стрельцова, покрутив выразительно пальцем у виска, и принялась обтачивать его, как карандаш точилкой, поучая реалиям.
Игнат, когда вспоминал себя того, двадцатитрехлетнего, поражался до глубины души своей имбецильной наивности и радости житейской. Какая наука? Какое строительство? Вот кто-нибудь из вас слышал о том, что у нас в девяносто третьем мосты-дороги строили? Нет, их, конечно, иногда строили, но кто, как и за какие деньги, сейчас даже школьникам понятно.
А так, чтобы всерьез, капитально и по науке, — фантастическая беллетристика!
Но, черт его знает, то ли Стрельцов такой фартовый был, то ли не затачивался категорически под негатив и проецирование на себя возможных худших сценариев жизни, но применение его знаниям-умениям и исследовательскому энтузиазму нашлось.
Правда, как выяснилось, несколько экстремальное, даже скорее не несколько, а критически экстремальное, с перебором.
