Наверное, письмо было очень важное, потому что Таня сначала побледнела, а потом опустила руку с листом бумаги и закричала в глубину квартиры:
– Мама, Варя, бегите скорее сюда, послушайте, что я вам скажу: Юра – наш папа – жив! Он в госпитале в Праге и он меня любит!
В комнате вспыхнул свет, и в прихожую торопливо вышла пожилая женщина в длинном шелковом халате (Алексей мог поклясться, что на любом великосветском приеме Танина мама стала бы царицей бала) и выскочила круглолицая девочка, совсем непохожая на Таню.
Они разом заговорили, заплакали, а потом Таня решительно сказала:
– Я немедленно еду в Прагу. Где саквояж?
– Но Таня, как? – Танина мама в волнении потеребила кисточку на пояске халата, а затем обняла Варю. – Чтобы переехать оккупационные зоны, необходимо оформить массу документов. Я позвоню Петру Евграфовичу, может быть, он что-нибудь придумает, но это займет время.
– Мама! – Таня повысила голос. – Как ты не понимаешь, у меня нет времени для ожидания. Если я не смогу уехать, я пойду пешком или поеду в угольном ящике паровоза, притворюсь беженкой – их сейчас толпы на дорогах, но я доберусь до Праги и разыщу Юру во что бы то ни стало.
Это наш единственный шанс увидеться.
– Не надо пешком, – сказал Алексей и не узнал своего голоса. Он чувствовал себя так, словно по нему проехался гусеничный трактор. – Я сейчас доберусь до офиса своей фирмы и сделаю все необходимые бумаги. Вам останется только купить билет.
По тому изумлению, с каким на него уставились Варя с Таниной мамой, он понял, что все это время простоял у двери незамеченным.
Прага, 1945 год
Говорят, что на Золотой улочке в Пражском Граде в Средние века жили алхимики. Это окружало ее ореолом тайны, будоражащей воображение. Казалось, что мостовая еще хранит шаги людей в средневековых одеяниях, которые ночами искали философский камень и из человеческой крови выводили в колбах гомункулов.
Юрий остановился и посмотрел на ряд разноцветных домиков, напоминавших театральную декорацию.
Кукольные окошки, двери, в которые можно войти, только согнувшись, яркие черепичные крыши. Прийти бы сюда с Таней, взять ее за руку и заблудиться в узких переулках, дышащих седой стариной.
Июльский полдень давал о себе знать пропитанной потом гимнастеркой и тяжелыми свинцовыми сапогами, в которых ноги едва двигались. Он так долго поправлялся после ранения, что забыл, каково это – чувствовать себя здоровым человеком.
