От Лениного крика Орлов вздрогнул, и колбаса с глухим шлепком упала на пол.
– Федор Федорович!
– Иду, – с сожалением кинув на колбасу прощальный взгляд, полковник рванул вперед свои сто двадцать килограммов с быстротой, достойной значка ГТО.
Еще не успев осмотреть раненого – а в том, что Никольский ранен, доктор не сомневался, – он успел отдать приказание готовить операционную и вызвать операционную сестру.
– Чехи привезли, товарищ полковник, лопочут непонятно что, руками машут, а Никольский вот-вот умрет, – тараторила Лена, и от ее трескотни у Орлова заломило в висках.
Около приемного покоя он повернулся:
– Замолчи, Елена, иди, зови санитаров.
– Так они там, товарищ полковник, я их сразу вызвала!
Осмотр Никольского занял несколько минут. С сожалением взглянув на заострившийся профиль раненого и его смертельную бледность, Орлов бросил:
– Ножевое. Срочно на операцию, – он зыркнул глазами на присмиревшую Лену: – Что стоишь? Готовь переливание крови, первая группа, резус положительный, – поправив сползшую на ухо шапочку, он буркнул себе под нос: – Если мы его вытащим, это будет чудо.
Оперируя, полковник Орлов не позволял себе отвлекаться на посторонние мысли о том, что у Никольского такая же светлая улыбка, какая была у Миши, его сына, убитого под Сталинградом. Сейчас Мише, как и Никольскому, было бы тридцать пять – еще жить и жить, любить жену, растить детей, утром ходить на работу, а вечером возвращаться домой и знать, что ты заслужил видеть над страной мирное небо.
Несколько раз полковнику казалось, что пульс Никольского вот-вот остановится, и тогда его губы непроизвольно начинали просить:
– Держись, парень, не сдавайся, гони от себя бабу с косой, не подпускай близко, помолись, что ли, если умеешь.
Когда Орлов сделал последний стежок, он вышел в бокс операционной и сел, бессильно опершись локтями о колени. Руки дрожали.
– Лена, дай нашатырь.
– Никольскому, товарищ полковник? – в Ленином голосе сквозило безмерное удивление.
– Не ему, а мне.
Орлов медленно прикрыл глаза и стал падать от перенапряжения набок.
Париж, 1945 год
Поезд еще не выехал за пределы Франции, а у пассажиров уже трижды проверили документы.
Когда полиция пришла в первый раз, Таня испугалась, что сейчас не хватит какой-нибудь бумаги и ее высадят с поезда. Тогда Прага отложится на несколько дней, а за это время Юра может уехать обратно в Россию.
