Пусть это мои фантазии, но сейчас вы стоите под пальмовым навесом и читаете мое письмо. Вокруг вас отирается шустрый негритенок, и время от времени вы опускаете руку, чтобы погладить его по круглой головенке. Я знаю, что в Анголе палит солнце. Краснозем под ногами трескается мозаичной коркой, так будет еще месяц, до сезона дождей.
А у нас в России зима. В мое окно стучат хлопья снега. Сквозь полуоткрытую форточку на подоконник намело маленький сугроб, но встать и закрыть форточку мне лень. Кроме того, намучавшись на жаре, я полюбил холод.
Часы показывают полночь – детское время для страдающих от бессонницы. Верите, но я с благословением вспоминаю то время, когда от усталости мог заснуть где угодно и в любой позе, хоть вниз головой. В моей однокомнатной квартире тишина. Со мной только вы, ночь и Москва – город, который в крови у каждого русского. Простите за графоманию, но я чувствую, что Москва живет во мне топотом копыт конницы Дмитрия Донского и перезвоном колоколов на Сретенке – здесь народ встречал Владимирскую икону, принесенную для защиты от орд Тамерлана.
Я знаю, что был среди толпы, стоящей на коленях вдоль дороги, а позже, через пятьсот лет, поджигал свой дом на Басманной, чтобы он не достался наполеоновской армии. Хотя, может быть, я жил на Бронной и ковал кольчуги, потому что до сих пор люблю ощущать свою власть над железом, которое из руды может превратиться в самолет и взлететь в небо."
"В прошлом письме я описывал Воробьевы горы, а сегодня после работы прогулялся по Покровке и Маросейке.
На улице стоял легкий морозец, от которого снег чуть поскрипывал под подошвами. Ветер стих. Светили фонари. Было так легко и беззаботно, что потянуло проехаться по ледяной скользанке, но я вовремя вспомнил про свой больной позвоночник и воздержался. А жаль. В детстве мы с друзьями катались с горок до одури. Вечером мама выбивала мои обледеневшие шаровары о косяк двери и грозилась надрать уши. Одежду следовало очень беречь. Каждая тряпка ценилась на вес золота, и среди нас, ребятишек, не считалось зазорным носить дедов ватник или брюки, перешитые из маминой юбки.
Кстати, о брюках. Мне вдруг пришло на память, что когда мама отправляла меня в Москву поступать в военное училище, то на лукошко с яичками выменяла у соседей шерстяные брюки. Темно-синие, со стрелками. От их великолепия у меня дух захватывало. Была одна незадача: я вбивался в них с таким превеликим трудом, что не мог садиться.
