Дом на берегу океана

Примерно как ты, только меня еще не припекло. Просто противно жить в стране, где власть захватили… эти… их недавно стали называть рентополучателями. Вот так, люди получают ренту за то, что прибрали к рукам страну. Я бы даже сказал — оккупировали.

Женя действительно сдернул в Штаты не просто так. Была попытка раздуть скандал, связанный с тем, что деньги, официально предназначенные для закупки медицинского оборудования, шли на строительство дворца некой шишки. Но неудачная. Один из правдолюбцев сел за мошенничество, другой скоропостижно скончался, а кое-кто, в том числе и самым краем причастный к этому делу Женя, успел слинять.

— Так вот, — продолжил я, — поначалу была мысль просто сбежать сюда, и все. Но потом… ты только не смейся. Да, ту страну, что когда-то была у наших отцов и самым краешком у нас, мы уже потеряли. Но тут-то можно создать другую! С теми же целями. Где ценность человека будет определяться не тем, сколько он намошенничал, наворовал или награбил, а тем, сколько он сделал для людей! И создавать ее надо, учитывая печальную судьбу первой попытки.

То есть так, чтобы эта новая страна никогда, ни при каких условиях не могла повторить судьбу отнятой у нас.

— И ты знаешь, что для этого нужно?

— Самое интересное — да, действительно знаю. То есть знаю — что, но пока не представляю в деталях — как этого можно добиться.

— В основе государства должен лежать очень простой принцип — разделения денег и власти. То есть если у человека много денег — власти у него быть не может.

Если он обладает властью, то не может иметь много денег. Да, абсолют в природе не встречается, и, как ни крути, у миллиардера будет хоть и очень маленькая, жестко ограниченная, но все же властишка. А даже у самодержавного монарха в кармане может случайно заваляться рубль-другой. Но все же основным законом государства должен стать запрет конвертации власти в деньги и денег во власть. И никаких смягчающих обстоятельств в этом деле быть не может. Как этого достичь, я не знаю. Но у меня еще много времени.

— Да-а, дела, — вздохнул Женя. — Я ведь действительно подумывал вернуться в Россию, но как-то оно довольно стремно, чревато сроком или несчастным случаем. Это самое… ты иммигрантов принимаешь? И кстати, действительно веришь, что у тебя может хоть что-то получиться?

— Глаза боятся, а руки делают, — усмехнулся я. — А ты, значит, захотел сюда? Но учти, что тут свирепствует совершенно однозначный приоритет общественного над личным.