Онлайн-библиотека книг
Не только видели, как лежат на каталке среди приборов, но даже могли достаточно подробно описать, как выглядели врачи и медсестры, им ранее незнакомые, и вдобавок все процедуры по реанимации. Конечно, и это вопрос дискуссионный, ведь глаза у пациента открыты, слух продолжает функционировать, так что и мозг, возможно, продолжает накапливать и обрабатывать информацию о том, что происходит вокруг. И потом, из-за недостатка кислорода пациент банально теряет ориентацию, и ему кажется, будто он парит под потолком.
Джербер догадался:
– Те листочки можно разглядеть только с высоты. И если один из таких пациентов сможет потом сказать, что там изображено, значит… – Он прервался, изумленный простотой метода, и затем жадно спросил: – Сколько раз это случалось?
– Ни единожды, – разочаровал его Эллери. – Теперь скажите, что я могу сделать для вас, доктор Джербер?
Хоть и огорченный, психолог посвятил Эллери во все, что происходило с Эвой.
Начал с клинической картины: описал агорафобию, выразил опасение, что вынужденная изоляция могла породить раздвоение личности.
Джербер решил не опускать самые несообразные и необъяснимые детали, касающиеся его самого: письмо со словом «Аримо»; тот факт, что Эва знала, как он потерял, а потом нашел свою авторучку; тень, которую он разглядел из ямы в заброшенном кемпинге, и, главное, видеозапись, подтверждающую, что девочка сказала правду: не она сбросила с полки шар со снегом.
– Стало быть, вы подозреваете, что этот невидимый мальчик может быть тем, который пропал во времена вашего детства, – заключил нейропсихиатр совершенно невозмутимо.
"Джербер надеялся, что профессор не принял его за сумасшедшего. Вдруг продолжительное молчание означает только, что Эллери ищет предлог, как бы поделикатнее от него отделаться. Но ученый снова заговорил.
– Существует два ответа и, соответственно, два возможных пути, – сказал он.
