Обидно. Обида жила внутри кошки.
Ее лишили мацуго-но-митцу,[20] которое избавило бы тело от грязи земной.
Ее не показали богам, обрядив в белоснежное кёкабаро,[21] которое уж давно ждало своего часа.
Ей не накрыли стол, пожалев чашки риса и булочек, не говоря уже о цветах сикими…
Плохо.
Нельзя злить духов…
Над ней не читали молитву, не наделили новым именем. И пусть старое не упоминалось вслух, но кошке было неприятно.
Семь хвостов дернулись, сметая картинку, и я оказалась во дворе своего дома. Как ни странно, я особой слабости я не ощущала.
Голова слегка кружилась, но и только…
Я оперлась на дерево.
И заглянула в кошачьи глаза.
— Чего ты хочешь?
Огонь.
Я увидела его перед внутренним взором. И тело, в нем сгорающее… и цветы, и рис… А еще как руки тощего мужчины смыкаются на горле толстухи.
— Убивать я никого не стану.
Кошка зашипела.
Нет. Я и не должна.
Не убить."
"Предупредить. Он ждет. Смотрит. Опасается, но… две смерти уже случились, а третья отравит дом надолго. А ведь это хороший дом, и в нем случалось много чудесных вещей.
В нем до сих пор осталась память, которую не следовало портить.
Разноцветный хвост, на сей раз один, скользнул по ногам. И кошка одним прыжком взлетела на ветку, растянулась и… исчезла.
Бывает.
ГЛАВА 29
Кэед плакала.
Гость ушел. А она осталась. Сидела. Смотрела на сад, но, готова поклясться, не видела ничего. Ее лицо было неподвижно, слезы же… что слезы?
Вода.
И когда я подала руку, в нее вцепились с нечеловеческой силой.
— Что не так?
— Все не так.
— Она закрыла глаза и руку подняла, широким рукавом заслоняясь от мира. — Не понимаете… никогда не поймете…
Не пойму.
И соглашаюсь: конечно. Ей ведь не понимание нужно, а чтобы с ней согласились. Это просто. Веду ее не в дом, но в крошечную беседку, выстроенную в саду, чтобы им любоваться. Ныне она постарела, как и сам дом. Темное дерево блестело влагой.
Рыдало по прошлому?
Быть может.
Крыша слегка разошлась. И резьба покрылась темной слизью. Редкие пятна мха казались неуместно яркими.
А вот седые ветви кустарника, острые, словно пики, пробирались внутрь.
Меланхолическое место. Самое оно, чтобы порыдать вволю.
— Если дело в господине…
— Нет. — Кэед шмыгнула носом и, оглядевшись, убедившись, что рядом никого, кроме нас, вытерла этот нос ладонью. — Он… он хороший… он очень хороший…
Не знаю, как мне показалось, меньше всего этот мужчина подходил под определение хорошести. Но кто я, чтобы спорить.
Главное, чтобы мы тут не подхватили какой заразы.
