Злится?
На меня? На нее? На тех нехороших людей, что воспользовались шансом?
И сколько она получила бы? Сомневаюсь, что Шину стала бы работать только на погашение мифического долга. Нет, ради долга так не стараются.
— Лавку я сама нашла. — Она вскинулась. — И все, что говорила… правда. Но еще ко мне отправляли бы людей, которые ищут забвения… это дорогой товар. Особый. И вам стоит сделать вид, что вы о нем не знаете.
Поздно.
— Нет. — Я открыла замок. И крышку откинула. Достала глиняный горшочек и, взвесив на ладони, позволила ему упасть.
— Я знаю, кто тебя примет. И кто присмотрит, чтобы ты не ушла, пока не будешь готова…
В темном храме найдется место еще для одной потерянной души, пусть бы она пока пребывала в теле…
— Двадцать золотых, — тихо произнесла Шину.
…и горшочков около сотни. Велико искушение вернуть их владельцам, но останавливает понимание: они не позволят так просто избавиться от себя.
Нет.
Действовать нужно радикально…
Шину увели.
Она не сопротивлялась, не цеплялась за руки, умоляя пощадить, она… будто разом потеряла интерес к жизни.
Только в дверях произнесла, не оборачиваясь:
— Зря ты думаешь, что они тебе поверят… а если и так… безнаказанным это дело не оставят.
Понимаю.
И тем горше…
…только все равно…
Пожар и побег? Давка вспыхивает с четырех сторон. В ней останется довольно глиняных черепков, да и весь товар, который погибнет в пламени, хорошее алиби… Меня здесь нет. Я стою, смотрю, как догорает наша надежда на спокойную жизнь, и стараюсь не разрыдаться.
— Ничего. — Тьеринг разворачивает меня и обнимает, и теперь я не вижу огня, но лишь всполохи на броне Урлака. — Так оно правильно… боги видят.
Видят.
Мой взгляд останавливается на тени, которая не делает попыток притвориться человеком. Чернолицый бог смотрит на огонь.
Улыбается.
И как это позволите понимать?
Колдун пришел в себя к утру. Он открыл глаза, захрипел, выгибаясь, и я почти смирилась с тем, что нынешняя ночь будет худшей в моей нынешней жизни. Но хрип перешел в кашель, и мальчишку вновь вырвало.
А когда я поднесла к губам его чашу с отваром, он сделал глоток и открыл глаза.
— Что…
Голос сиплый, сорванный.
А вот взгляд вполне ясный.
— Твоя старуха тебя травила, — сказала я и отвернулась к окну. За тонким слоем папиросной бумаги рождался рассвет. Небо, пока еще темное, прорезали тонкие нити солнца.
День будет ясным и морозным…
Пепелище, которое осталось от лавки, остынет и…
— Но мне обещали, что жить ты будешь. — Я отставила чашку.
