Чуть толкни — и опрокинется, а я вместе с ней, вот потеха-то будет. Но смеяться некому.
За стеной Урлак спорит… голос знакомый. И очень знакомый.
— Что… происходит. — А мне говорить сложно, горло саднит, и язык кажется распухшим, не способным ворочать слова.
Мужчина.
Одеяния темно-синего цвета, которые дозволено носить лишь тем чиновникам, которые достигли старшего человеколюбия,[22] меняли его почти до неузнаваемости. Черты лица и без того какие-то… усредненные? Пожалуй, так, но ныне они вообще плыли и…
Я видела больше других.
И он это понял.
Приложил палец к губам. А я кивнула: я буду молчать. Я не полезу в чужую историю, поскольку верю, что у него получится не испортить и…
Эта беседа должна состояться, пусть Урлак и недоволен.
— Женщина, ты когда угомонишься уже? — Он подхватывает меня, и нет опоры надежней.
Все-таки Иоко меня изрядно испортила, если я всерьез так думаю. А с другой стороны, почему бы и нет.
— Все хорошо…
Спустя час я сижу на веранде.
Весна.
Солнце плавит лед, и кажется, будто дом роняет слезы, предчувствуя скорую разлуку.
Мне жаль его, и я хочу сказать, что останусь, но это будет ложью. Не стоит лгать близким, даже если они — дом…
…или…"
"Эта мысль совершенно безумна, но я знаю, что так делали. Давно. Когда юный Император Сётаку возвращался из изгнания, дабы занять трон и положить начало эпохе Великого Благоденствия, он велел забрать с собой дом, в котором провел двенадцать лет.
Стены его были пропитаны мудростью. И памятью, без которой мудрость имеет обыкновение вырождаться.
И дом разобрали.
Погрузили на подводы, а после и на корабли. Он, поговаривали, и ныне стоял в сени сада тысячи ив, высаженного императрицей Юмэй и объявленного священным…
Я не императрица, но… если попросить…
Мы сидим.
Я и судья, который устроился прямо на досках. В ладони он держит пиалу и смотрит не на меня, а на чай. Темный. Горький.
Травяной.
Мацухито недовольна. И ее недовольство, смешанное со страхом — появление в доме чиновника высокого ранга дурная примета, — проявляется в странной форме.
Рисовые колобки кривоваты. А крохотные мандцю выглядят на редкость неряшливо. И чайник она подала темный, обгоревший с одного бока.
За нами наблюдают.
Я чувствую их беспокойство, и, признаться, оно меня радует, оно — лучшее подтверждение тому, что я нужна в этом мире.
Араши стучит деревянными мечами, выплескивая гнев на деревянный столб.
Ее тоже ранило, останутся шрамы на боку, но это ее, кажется, не слишком беспокоило.
