Их гнали по улице, пользуясь тем, что воспитание и честь не позволяют им взяться за оружие, иначе злодеи умылись бы кровью, но… закон…
…и слово Императора…
И теперь они скромно ходатайствуют в суде о том, чтобы восторжествовала справедливость. Какая? Обыкновенная. Воровку надлежит выдать, украденные деньги вернуть, а хозяйку дома, допустившую подобные бесчинства, наказать.
Штрафом.
И взыскать с нее пять тысяч золотых лепестков в пользу истцов… каждому или на обоих, я не поняла.
Кажется, в руке треснул веер…
Кэед расстроится.
Спокойно.
Все это слишком… безумно? Свидетели… судья зачитывает показания свидетелей… то есть моих соседей, тех, что заняли дом старухи, которые описывают, как по моему приказу десяток слуг избивали двух безвинных юношей. А потом гнали по улице, глумясь и издеваясь.
Я закрыла глаза.
И заставила себя дышать ровно.
Ложь. И правда, но ее здесь толика… и вопрос, распространяется ли доброта судьи на то, чтобы толику эту отыскать? Или же… мне как-то не слишком верилось в высшую справедливость, а Иоко и вовсе исчезла, должно быть, от ужаса…
— Неправда, — сказала я, когда мне было разрешено сказать слово.
— Это все… почти все… ложь.
Красные стекла блеснули.
И…
Возможно ли, чтобы мои подопечные выступили свидетелями?
Писец поднял кисть и ловко коснулся самым кончиком ее туши. Здесь тушь делали, смешивая уголь, пузыри каракатиц и кальмаров с рыбьим клеем, из смеси катали тонкие палочки, а их сушили. И достаточно раскрошить такую палочку в воду…
…снова не о том думаю.
Иоко мечется, панически цепляясь за знания, которых у нее слишком мало…
…не о туши.
…не о конопляной бумаге, которую используют если не повсеместно, то…
…не…
…а вот кодекс… она же читала этот растреклятый Кодекс и должна…
Вдох.
Выдох. И вновь вдох… меня не торопят, а я заставляю себя положить руки на колени. Ноги начали затекать, все-таки у меня нет привычки долго находиться в неподвижной позе, и тело странным образом это чувствует.
— Я прошу простить меня, господин судья…
Их имен никто не знает, ибо судья не должен иметь имени, равно как и лица…
Прежде судьи носили маски из белого фарфора, но милосердный Император Сэкура разрешил ныне ограничиваться лишь очками.
Под масками кожа воспалялась, и прела, и пахла нехорошо, оскорбляя вонью тонкое обоняние Императора.
Слава ему.
Не то… и снова не то…
Смирение плохо получается изображать, когда изнутри меня распирает злость. Но ее просто-напросто не поймут.
Я ведь женщина.
Я слаба.
Не слишком умна.
